Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Я подошёл ближе, ступая ещё осторожнее.

Комната в конце коридора. Дверь приоткрыта, не до конца прикрыли или специально оставили щель для сквозняка. Полоса тёплого света падает на вытертые доски пола, и в этой полосе пляшут тени от огня в камине.

Голос Феликса, теперь я узнал его безошибочно, звучал лениво, тягуче. С той особенной интонацией, которую используют люди, привыкшие, что мир вертится вокруг них и никуда не денется.

– Ну же. Сними это.

Второй голос был женским. Молодым и насквозь пропитанным страхом. Настоящим, животным страхом человека, который понимает, что выхода нет.

– Господин, я… пожалуйста… я не могу…

– Я сказал – сними.

Я подошёл к двери вплотную и заглянул в щель.

Феликс сидел в кресле у камина, и конечно же он нашёл идеальную точку, где огонь подсвечивает его профиль самым выгодным образом. Даже здесь, даже в чужом доме, даже когда рядом никого, кроме перепуганной служанки. Привычка, въевшаяся в кровь. Он, наверное, и в сортир ходит так, чтобы свет падал правильно.

Бокал вина в руке, нога закинута на ногу, на лице Смертельная скука и лёгкое раздражение от того, что приходится терпеть чьё‑то утомительное присутствие. Он смотрел на служанку как на мебель, которая почему‑то вздумала иметь своё мнение и отнимать его драгоценное время.

Камзол на нём был домашний, из тёмного бархата, но даже домашний камзол сидел как влитой, будто его шили прямо на теле. Ни складочки, ни морщинки, воротник идеально ровный. Волосы уложены так, что ни один не выбивается, хотя на дворе ночь и нормальные люди в это время уже давно растрёпаны и помяты.

Интересно, он спать тоже ложится в таком виде? Или у него есть специальный слуга, который причёсывает его посреди ночи, если вдруг кто‑то придёт?

Перед ним стояла девушка. Молоденькая, лет восемнадцать, может меньше – с такими лицами сложно угадать, особенно когда они залиты слезами и перекошены от страха. Простое платье служанки, серое, застиранное до белёсых пятен на локтях. Белый передник, повязанный криво, будто она одевалась в спешке. Косынка на голове сбилась набок.

Она дрожала так сильно, что я видел эту дрожь даже через щель в двери. Мелкую, частую, как у воробья, которого достали из‑под снега. По щекам катились слёзы, одна за другой, и она их даже не пыталась вытереть, будто уже не замечала. Или понимала, что это бесполезно, что они всё равно не кончатся.

Пальцы вцепились в ворот платья, сжались так, что ткань пошла складками. Она смотрела на Феликса снизу вверх, и всё её тело кричало о том, что она уже сдалась. Что никто не придёт на помощь, что никто не услышит, что за стенами этого уютного дома её крик потонет без следа.

– Господин, умоляю…

Голос срывался на всхлипы. Она качнулась, будто хотела упасть на колени, но не решалась, не зная, разозлит это его или смягчит.

Феликс отпил вино и поморщился. Не от вкуса – вино наверняка было отличным, Засыпкин не стал бы поить гостя дрянью. Поморщился от её голоса, от её слёз, от самого факта, что она смеет затягивать неизбежное.

– Ты меня утомляешь. Считаю до трёх. Раз…

Девчонка всхлипнула и потянула за завязки на вороте. Пальцы дрожали так сильно, что она никак не могла справиться с узлом.

– Два…

Она дёрнула сильнее, завязка поддалась, и ворот распахнулся. Ткань соскользнула с плеч, и девчонка замерла, вцепившись в платье на уровне груди. Последний рубеж. Последняя попытка сохранить хоть что‑то.

– Господин, прошу вас… – голос сорвался на шёпот. – У меня жених в деревне… мы обручены… пожалуйста…

Феликс устало вздохнул.

– Мне нет дела до твоего жениха. Три.

Он не повысил голос. Не пригрозил. Просто произнёс это слово, и девчонка поняла, что время вышло.

Её пальцы разжались.

Платье упало к ногам серой лужицей ткани, и она осталась стоять перед ним в одной нижней рубашке. Тонкой, почти прозрачной, которая ничего не скрывала. Тёмные соски проступали сквозь ткань, и я видел, как она дрожит всем телом, обхватив себя руками в жалкой попытке прикрыться.

– И это тоже, – Феликс качнул бокалом в её сторону.

Всхлип. Ещё один. Она стянула рубашку через голову, и теперь стояла перед ним совсем голая. Маленькая, худенькая, с острыми ключицами и рёбрами, проступающими под кожей. Грудь небольшая, упругая, соски сжались от холода и страха.

Слёзы текли по её щекам, капали на грудь, на живот, на бёдра.

Феликс разглядывал её поверх бокала. Без похоти, без желания. Так смотрят на товар на рынке.

– Повернись.

Она повернулась. Медленно, деревянно, как кукла на шарнирах. Спина узкая, лопатки торчат, а ниже – круглая упругая попка, которая смотрелась почти неуместно на этом худеньком теле. Она стояла, опустив голову, и её плечи тряслись от беззвучных рыданий.

– Теперь иди сюда.

Девчонка обернулась, и в её глазах было то выражение, которое я видел у людей, когда они понимали, что выхода нет. Что никто не придёт на помощь, что чуда не случится, что сейчас произойдёт то, чего они боялись больше всего на свете.

Она сделала шаг к креслу. Потом ещё один. Ноги её не слушались, она шла как на казнь, и Феликс смотрел на неё с ленивым предвкушением сытого кота.

Хватит.

Я толкнул дверь и вошёл.

Феликс обернулся так резко, что вино плеснуло через край бокала и закапало на бархат камзола. Тёмные пятна расползлись по ткани, но он этого даже не заметил. Слишком занят был тем, что пялился на меня. Глаза круглые, рот приоткрыт, на лице смесь изумления и недоверия.

Секунда. Две. Я видел, как работает его мозг, как за этими ледяными глазами щёлкают шестерёнки, перебирая варианты. Как я сюда попал? Где охрана? Что мне нужно?

Потом он довольно быстро взял себя в руки. Лицо разгладилось, плечи расслабились, и на губах появилась та самая улыбка, которую я уже видел в кабинете Засыпкина.

– Артём. Какой приятный сюрприз.

Голос ровный, ленивый, будто я не вломился в его дом посреди ночи.

– Не ожидал увидеть тебя так скоро. И так… – он окинул меня взглядом с головы до ног, – неформально.

Я не ответил. Вместо этого посмотрел на служанку.

Девчонка стояла, где стояла. Голая, дрожащая, с мокрым от слёз лицом. Одной рукой прикрывала грудь, другой – между ног, и это было так по‑детски беспомощно, что у меня что‑то сжалось внутри. Она таращилась на меня круглыми глазами, в которых ужас мешался с надеждой.

Симпатичная девчонка, если присмотреться. Даже сейчас, зарёванная и трясущаяся. Понятно, почему Феликс положил на неё глаз.

Бедная дурочка. Я пришёл сюда не ради неё. Просто оказался в нужном месте в нужное время.

Хотя нет. Знаю.

– Оденься и пошла вон, – сказал я ей.

Она вздрогнула, будто очнувшись. Несколько секунд просто стояла, не веря, потом бросилась к своей одежде. Схватила рубашку, натянула через голову, путаясь в рукавах. Платье, передник, всё как попало, криво, косо, но ей было плевать. Лишь бы прикрыться, лишь бы уйти.

– Серьёзно, братец? – голос Феликса был ленивым, почти скучающим. – Врываешься ко мне посреди ночи и портишь развлечение?

– Развлечение, – повторил я. – Так ты это называешь?

– А как это называешь ты?

Я посмотрел на него. На этого шестнадцатилетнего мальчишку в дорогом камзоле, который сидел в кресле с бокалом вина и искренне не понимал, что сделал что‑то не так. Для него эта девчонка была вещью. Игрушкой, которую можно взять, поиграть и выбросить.

– Я называю это тем, что ты пользуешься властью над теми, кто не может тебе отказать. Это жалко, Феликс.

Он фыркнул.

– Жалко? Это от тебя я слышу про жалкое поведение? – он откинулся в кресле и ухмыльнулся. – А кто перед отъездом кувыркался со служанками до самого утра? И ты смеешь читать мне мораль?

Я пожал плечами.

– Разница в том, что мои девицы были там по собственному желанию.

Феликс открыл рот, потом закрыл. На секунду в его глазах мелькнуло что‑то похожее на растерянность. Он не нашёлся, что ответить, и это было маленькой победой.