Развод по-попадански (СИ) - Смирнова Ирина "cobras"

Не раздумывая ни секунды, я поспешила за ними, чуть-чуть припадая на больную ногу.

На палубе царила контролируемая паника. Пробегающие матросы кричали что-то о клапанах. Из открытого люка машинного отделения валил густой, горячий пар. Учитывая не до конца рассеявшийся туман, зрелище было впечатляющим и пугающим: зыбкая клубящаяся дымка и тени, выскакивающие из нее прямо на тебя.

Моран застыл у трапа, ведущего вниз, – откуда доносились крики и шум. Он был точкой спокойствия в нарастающем хаосе: не лез туда, где мог помешать, но в любой момент готов был прийти на помощь, если ситуация выйдет из-под контроля.

Вскоре пар начал рассеиваться. Снизу доносились сдавленные стоны, чьи-то резкие команды, и пару раз вроде бы прозвучало мое имя. Через некоторое время на палубу начали выводить пострадавших и подводить ко мне, словно это было само собой разумеющимся.

– Мисс Джесс, – коротко кивнул мне один из матросов, с мокрым от пара и пота лицом. – Поможете?

Пострадавших было двое. Оба бледные, в саже и масле. Взрослый, бородатый мужик стоял, баюкая прижатую к груди руку – кисть была ярко-красной, с уже появляющимися волдырями. Второй – молодой парень с глубокой, грязной раной на ладони – по-моему, ничего не чувствовал из-за шока.

Очередность лечения столпившиеся вокруг сочувствующие решили за меня.

– Надо жиром гусиным намазать! Или маслом! – выпалил один особо умный, глядя на бородача с ожогом.

– Ни в коем случае! – рыкнула я, заставив всех зрителей замолчать. – Спирт у кого-то есть?

Мне тут же протянули флягу. Открыв, нюхнула и тут же сморщилась:

– Нажористый!

Потом обернулась к юнге:

– Беги на камбуз. Завари самый крепкий, самый черный чай, какой есть. И просто кипяченой воды, побольше. А еще чистых тряпок. И мою котомку из каюты!

Мальчишка усердно кивал, пока я перечисляла все, что потребуется, а потом буквально испарился в остатках тумана.

Зато Моран молча застыл поблизости в напряженной позе. Тяжелый, неподвижный взгляд и сжатые губы выдавали подозрительность и недоверие. Но сквозь эту маску пробивалась искренняя заинтересованность: он непроизвольно наклонился, каштановые волосы упали на лоб, а широко открытые темно-карие глаза впитывали каждую деталь.

Пока юнга бегал, я занялась вторым пострадавшим. Он сидел на каком-то корабельном ящике и испуганно смотрел на свою ладонь. Из глубокого рваного разреза сочилась кровь. Виднелись какие-то темные частицы – грязь, сажа.

– Гвоздь, – простонал он. – Поскользнулся, рукой зацепил.

– Ничего, заживет, – пообещала я уверенным «врачебным» тоном. – Лишь шрам останется. Зато будет что девушкам в порту рассказывать. Как тебя зовут?

– Том, – выдохнул он, зажмуриваясь, едва я начала лить спирт на рану.

Даже зашипел от боли, но не дернулся.

– Чистейший же, его внутрь надо… а не так вот, – жалобно прошептал хозяин фляги.

Пришлось сурово зыркнуть, чтобы заткнулся. Уверена, капитан или Моран догадаются компенсировать «потерю». Все же, если я правильно помню, спирт на корабле – самая ходовая валюта.

– Держись, Том. Сейчас почистим, и все будет хорошо, – успокаивала я, быстрыми, точными движениями вычищая грязь.

В этот момент с камбуза примчался запыхавшийся юнга. Передо мной оказалась кружка с темной, почти непрозрачной жидкостью.

Убедившись, что распоротая гвоздем рука уже почти не кровоточит, я занялась ожогом. Окунула в чай чистую ткань, чуть отжала, подержала на весу, давая жидкости остыть, и аккуратно наложила компресс на обожженную кожу.

Матрос, ожидавший адской боли, напрягся, а потом с удивленным восхищением посмотрел на меня.

– О, и правда легче. Не жжет!

– Дубильные вещества, – пояснила я, больше для внимательно наблюдающего за мной Морана, чем для других. – Они снимают воспаление, обеззараживают и не дают образовываться шрамам. На ближайшие сутки крепкий холодный чай – твой лучший друг. Как только ткань нагреется, снова ее намочи, остуди и прикладывай. Муторно, но действенно.

Бородач выдохнул с явным облегчением, а я снова занялась вторым пострадавшим. Достала свою коробочку с инструментами, иглу, шелковые нити. И под горестные вздохи владельца фляги вымочила все в спирте.

– Смотри на меня. Откуда ты родом?

Швейная игла и загнутая хирургическая, конечно, отличались. Приходилось напрягаться чуть больше. Но новое тело подстраивалось под заученные до автоматизма движения. Прокол, захват, узел.

Стараясь отвлечься, Том принялся сбивчиво рассказывать о своей деревне, о том, как всегда хотел в море. Я кивала и угукала, продолжая работу. Парень стиснул зубы, на лбу выступил пот, но он старательно терпел.

Закончив завязывать последний узел, обрезала нить и удовлетворенно кивнула. Ранка выглядела аккуратно, края были ровно стянуты. Том с облегчением выдохнул.

Зато я, подняв голову и оглядевшись, наоборот, напряглась. Моран стоял совсем близко и пристально изучал мои руки. Чего он такого в них увидел? Иглу? Кровь? Хорошо, что лака на ногтях нет.

– Откуда вы знаете о наложении швов? – Теперь Моран с любопытством смотрел на мое лицо, а я упорно старалась не встречаться с ним взглядом. – Вышивка шелком не деревенская практика. Или вас этому тоже отец научил?

Не поднимая головы, я продезинфицировала иглу спиртом, прежде чем убрать. Потом все как обычно: тампон, дренаж, чистый бинт, нарезанный из кипяченого полотна.

– А как вы думаете, чем зашивают тех же коров, если, к примеру, соседка копытом на сосок наступила? Края у коровьих копыт, знаете ли, поострее иного ножа, – ответила намеренно грубовато, но выбрала самый пристойный из сразу всплывших в памяти примеров. – Конским волосом? Лыком? Нет, тем, что есть под рукой и не рвется. Хороший шелк – крепкий и не гниет в ране.

Вряд ли на коров кто-то в деревне станет изводить шелковые нитки, но, скорее всего, герцог о таких подробностях не в курсе. Аристократия во все времена витала в облаках, очень далеких от приземленного крестьянского быта.

Я ждала очередной колкости, нового подозрения. Но Моран меня удивил.

– Вы правы. Искусство врачевания должно оцениваться по результату, – произнес он, сначала выразительно посмотрев на двух раненых, а потом на мои руки, которые я вытирала мокрой тряпицей.

Это были не руки изнеженной знатной дамы. Уверенные, сильные, быстрые. Они пахли кровью и спиртом.

Затем его взгляд поднялся выше и задержался на моей груди. Там темнело мокрое пятно от пролитого спирта, обрисовывая контур.

Я почувствовала, как по щекам разливается горячая волна, и, склонив голову, принялась очень тщательно вытирать пальцы. Краем глаза заметила, что и Моран отвернулся, сверкая румянцем на скулах. Неловкость повисла в воздухе, как туман.

Быстро подскочив, я смахнула со лба влажные пряди. Адреналин начал отступать, и ко мне вернулась ноющая боль в голеностопе. Причем теперь ныла еще и спина. Все же у экстремальной медицины есть минусы – она не щадит самого врача.

Вокруг царило облегченное оживление, матросы хлопали Тома и бородача по плечам,

– Для деревенской знахарки у вас удивительно белые и нежные руки, мисс Джесс, – опять влез со своими наблюдениями Моран, и в его голосе снова зазвучала нотка скепсиса. – Ваш отец, видимо, очень берег вас от тяжелой работы.

Все вокруг притихли, поглядывая на нас и выжидая. Я-то тут о сравнениях с аристократкой переживаю, а он мою легенду с противоположной стороны пытается пробить! Чудесно…

На этот опасный и неудобный вопрос требовался решительный, даже грубый ответ, который разом отрезал бы все подозрения.

– А вы представляете, как принимают сложные роды, ваша светлость? – равнодушно и громко поинтересовалась я. – Внутрь живого тела лучше лезть маленькой рукой с мягкой кожей, а не грубой, потрескавшейся лапой, которая занесет еще больше грязи. И без разницы, тело это овцы, коровы или женщины. Грязь – она и в замке, и в хлеву убивает одинаково.

Несколько стоящих поближе матросов смущенно переглянулись, кто-то сдержанно кхмыкнул. Капитан Ларсен потупил взгляд, стараясь скрыть улыбку.