Я отвлеклась, чтобы поправить одеяльце на спящем сыне, и тут же услышала за спиной тихие шаги. Прежде чем обернулась, сильные руки подхватили Лору с моих колен, и она взмыла к потолку.
– Папа! – взвизгнула дочь от восторга.
Моран, вернувшийся с инспекционной поездки в дальние селения, пахнущий ветром, лошадьми и осенней листвой, прижал Лору к себе, а потом перевел взгляд на меня и колыбельку. Его лицо, еще недавно суровое от дорожных дум, расплылось в такой теплой, беззащитной улыбке, что у меня внутри все перевернулось.
– Продолжаем учебу? – спросил он, сажая дочку себе на плечо.
– Учим буквы, – кивнула я.
– Отлично! – Глаза Морана весело сверкнули. Он посмотрел на Лору. – Особенно важно, детка, уметь читать то, что ты подписываешь. Иначе какую-нибудь хитрую бумажку подсунут, а ты и не заметишь!
Лора засмеялась, не поняв намека, но я фыркнула, чувствуя, как краснею. Он до сих пор подтрунивал надо мной из-за истории с разводом.
– Не воспитывай в ребенке твою паранойю, – огрызнулась, но беззлобно. И отобрала дочь, отпустив ее к куклам и мишке на соседнем стуле.
– Это не паранойя, это здоровая осторожность, – парировал муж, подходя ближе и обнимая меня за плечи. Заглянув в колыбельку, тронул пальцем щеку спящего сына. – Все спокойно?
– Идиллия, – вздохнула я, прижимаясь к его груди. – Полная, абсолютная идиллия. Мне даже страшно.
– Не бойся, – он поцеловал меня в макушку, – я здесь. Мы все здесь.
Несколько лет спустя. Городская клиника герцогини Рид
Воздух гудел от десятков голосов, пахло антисептиком, травами и свежими бинтами. «Госпиталь Милосердия», основанный и лично управляемый герцогиней Райвендарк, был моим детищем, моей второй жизнью. Здесь я была не светской дамой, а Главным Целителем, и каждая спасенная жизнь стоила десятка непосещенных балов.
Только что закончилась сложная операция, адреналин еще пел в крови, руки слегка дрожали от напряжения, но на душе было светло и спокойно. Получилось. Я скинула окровавленный халат, на ходу давая указания сестрам, и, уткнувшись в бумаги, почти бегом двинулась по коридору, чтобы проверить послеоперационного больного.
Но врезалась во что-то твердое и теплое.
– Ой, простите! – буркнула автоматически, даже не поднимая головы, пытаясь обойти препятствие.
Препятствие не двигалось и тихо смеялось. Знакомым, низким смехом.
Я подняла взгляд. Передо мной стоял Моран. В дорожном плаще, с легкой улыбкой на усталом лице.
– Ваша светлость, – произнес он с преувеличенной почтительностью, в которой сквозила ехидная нежность, – домой уже пора. Муж и дети заждались. Опять забыла?
Я замерла, с ужасом глядя в его карие глаза. Черт! Вечерний прием, ужин, обещанная Лоре сказка и Эдриану – новая деревянная лошадка из моих рук.
– Сегодня был серьезный случай… – начала я виновато.
– Верю. – Перебил меня Моран. – Мне доложили. Молодец. Но сейчас твой рабочий день окончен. – Он стряхнул с моего плеча несуществующую пылинку и взял меня за руку, твердо и нежно. – Я прекрасно знал, кого беру в жены. Знаю, что твое сердце разделено между семьей и целительством. И я этим горжусь. Но сейчас, – меня подвели к выходу, где у подъезда уже ждала герцогская карета, – твоя семья требует свою долю. Карета подана, ваша светлость.
Я позволила увести себя, в последний момент оглянувшись на свое царство – на белые стены, на спешащих сестер, на табличку с названием. Сердце на миг сжалось от любви ко всему этому. А потом наполнилось до краев другой, не менее жгучей любовью: к мужчине, ведущему меня под руку, к дому, где ждали двое детей, к нашей сложной, счастливой, настоящей жизни.
Моран открыл дверцу кареты.
– Поехали? – спросил он, и в голосе звучало все: понимание, терпение, любовь и легкая, снисходительная усмешка.
– Поехали, – улыбнулась я, чувствуя, как усталость и тревоги растворяются в простом человеческом счастье.
