Системный Друид. Том 2 (СИ) - Ло Оливер

С ванной вышло дольше. Хельга разожгла печь в своей бане, приземистой бревенчатой пристройке за её домом, я помог натаскать воды из колодца. Женщина нагрела баньку до такой температуры, что от деревянной лохани поднимался густой пар. Борг упирался на каждом шагу, бормотал что-то про «оставьте в покое» и «сам разберусь», однако упирался вяло, на выдохе, как зверь, который уже понял, что из ловушки не выбраться, и просто тянет время.

Я завёл его в баню, усадил в лохань и вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, если он решит утонуть. Борг просидел в горячей воде почти час, судя по плеску и изредка доносившимся невнятным ругательствам, скрёб себя мочалкой так, будто снимал шкуру. Я тем временем вернулся в его дом и открыл все окна настежь, вымел мусор с крыльца, вынес пустые бутылки и прокисшие миски. Воздух начал двигаться, вытягивая застоявшуюся вонь и впуская запах каштановых листьев с улицы.

Когда Борг вылез из лохани, мокрый и красный, как варёный рак, он выглядел другим человеком. Перегарный дух ушёл, уступив место запаху щёлока и берёзовых веников. Борода стала чище, глаза смотрели ясно, пусть и с прищуром от головной боли, засевшей в висках тупым гудением.

Хельга принесла чистую рубаху. Борг натянул её молча, кивнув женщине, и сел на лавку у стены бани, уперев локти в колени.

К глубокой ночи, когда деревня давно затихла и только собаки изредка лаяли друг другу через заборы, мы втроём сидели в доме Борга за столом, который я протёр до скрипа. Хельга пришла с горшком, завёрнутым в тряпицу, и когда она сняла крышку, по комнате поплыл густой сложный аромат томлёного мяса с травами и корнеплодами, от которого рот наполнился слюной мгновенно, а к нему примешивалось что-то медовое, сладковатое, от чего хотелось закрыть глаза и вдыхать, пока лёгкие не лопнут.

Настоящее домашнее рагу, приготовленное руками, которые знали, сколько соли нужно бросить, когда добавить лавровый лист и на какой минуте подложить дров, чтобы жар был ровным. Мясо распадалось от прикосновения ложки, овощи сохранили форму, но стали мягкими, впитав весь вкус бульона. Картошка, нарезанная крупными дольками, чуть подрумянилась по краям.

Борг ел молча, сосредоточенно, тем особым молчанием голодного человека, который не тратит силы на слова. Хельга сидела напротив, подперев щёку кулаком, наблюдая за ним с выражением спокойной заботы.

Я расправился со своей порцией быстро и откинулся на стуле, давая желудку время принять горячую еду. Борг потянулся за добавкой, и Хельга налила ему ещё, до краёв глиняной миски, щедро и без вопросов.

— Ты хорошо готовишь, — сказал я Хельге. — Сразу чувствуется рука мастерицы. Спасибо за вкусную еду!

Женщина чуть зарделась, поправляя выбившуюся прядь под платком.

— Не за что. Да я как-то привыкла. Одна живу уже семь лет, с тех пор как мужа лихорадка забрала, — она нервно потёрла костяшки пальцев. — Детей бог не дал, вот и кручусь сама. Коза, огород, пара кур. Пироги пеку, на рынке торгую, когда сезон. Справляюсь, грех жаловаться.

Она помолчала, глядя на Борга, который уткнулся в миску.

— Борг мне всегда помогал. Забор поправить, крышу подлатать, дров наколоть. Мужская рука в хозяйстве нужна, а просить чужих мужиков неловко — языки пойдут. Борга даже просить не надо было, сам увидит, придёт, сделает, уйдёт. Без лишних слов, — Хельга перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое и печальное одновременно. — Тяжело мне видеть его таким, парень. Он ведь крепкий мужик, сильный. А тут сидит, как подбитая птица, крылья сложил и глядит в стенку. Гарет этот его доконал, и звероловы ещё эти…

— Хельга, — Борг поднял голову, и в его голосе прорезались остатки прежней жёсткости. — Хватит обо мне, как о покойнике.

— А ты и не покойник, — она посмотрела на него прямо, без уступки. — Покойников я не кормлю. Кормлю живых, которым нечего есть, потому что они забыли, для чего существует печь.

Борг хмыкнул и вернулся к еде, но я заметил, как уголок его рта дрогнул, едва уловимо, на секунду, и тут же разгладился.

Хельга ушла ближе к полуночи, забрав пустой горшок и оставив на столе ломоть хлеба, завёрнутый в чистую тряпицу. Она попрощалась коротко, без лишних слов, кивнув мне и задержав взгляд на Борге чуть дольше, чем требовалось. Дверь за ней закрылась мягко.

Борг уставился на пламя масляной лампы, мерцавшее на столе. Его лицо в этом свете выглядело старше, чем при дневном, тени залегли в морщинах глубоко.

Я расстелил овечью шкуру на лавке у стены и лёг, подложив котомку под голову. Домой возвращаться по такой темени не было смысла. Борг какое-то время сидел неподвижно, потом тяжело поднялся и ушёл на свою кровать за дощатую перегородку. Скрипнули доски, зашуршало одеяло.

Глубокий сон без сновидений пришёл быстро.

Петух за стеной заорал в темноте перекатистым горловым криком, от которого я подскочил на лавке ещё до того, как мозг успел проснуться. Тело среагировало привычкой, выбросило из горизонтали в вертикаль, руки нашли сапоги, ноги влезли в них ещё на автомате.

За перегородкой Борг храпел, густо и ровно, как кузнечный мех.

Я подошёл к его кровати и потряс за плечо. Охотник замычал, перевернулся на другой бок и натянул одеяло до ушей. Я потряс сильнее, и Борг наконец разлепил один глаз, мутный и злой.

— Какого…

— Вставай. Пора.

— Пора куда? — он уткнулся лицом в подушку. — Отвали, парень. Голова раскалывается.

— Именно поэтому и вставай. Пробежка, лучшее лекарство от похмелья.

Борг повернулся ко мне, и оба его глаза были теперь открыты. В них горело раздражение.

— Пробежка?

— Подъём.

Я стянул с него одеяло, и утренний холод тут же вцепился в его кожу. Борг зарычал, по-настоящему, утробным звуком. Но я уже шёл к двери, распахивая её настежь, впуская в дом серый предрассветный свет и запах росы.

Борг сидел на кровати, свесив ноги, и смотрел на меня с выражением человека, который всерьёз обдумывает убийство, но пока не нашёл подходящий предмет.

— Слушай, щенок, — он заговорил тихо, и от этого стало зябко. — Ты кто такой, чтобы мне указывать⁈

— Тот, кто видит, что ты сдался, — я прислонился к дверному косяку, скрестив руки. — Сын ушёл, мужики в таверне шепчутся, граф, может, пришлёт людей. И ты решил, что лучше утонуть в бутылке, чем встать и разобраться с проблемами.

Борг стиснул зубы, желваки перекатились под кожей.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Знаю достаточно. Знаю, что жизнь иногда загоняет в угол, и кажется, что кроме выпивки ничего не осталось. Но это проходит, если найти в себе силы подняться и сделать хотя бы один шаг.

Я выдержал паузу, давая словам дойти. Потом добавил, тише, но с нажимом:

— Ты лучший охотник в Вересковой Пади. Мужик, которого уважает каждый, от бакалейщика до кузнеца. Хочешь похоронить себя заживо из-за сбежавшего мальчишки? С каких пор здоровый лоб падает из-за пары проблем? И какой пример ты подаешь?

Борг побагровел. Он поднялся с кровати, и я увидел, как сжались его кулаки, как напряглись плечи под мятой рубахой. Охотник двинулся ко мне тяжёлым грузным шагом, налитым похмельем и злостью.

— Повтори, — процедил он. — Повтори про мальчишку.

Я развернулся и вышел на крыльцо, перепрыгнул через ступени и побежал мелкой рысцой, ровно настолько быстро, чтобы Борг мог видеть мою спину. Расчёт оказался верным, потому что за спиной тут же раздался грохот сапог по доскам крыльца, потом по утоптанной земле дорожки, а потом послышалось тяжёлое хриплое дыхание загнанного зверя, который бежал за мной по улице Вересковой Пади, мимо спящих домов с закрытыми ставнями.

— Стой, сопляк!

Я прибавил. Борг прибавил следом, его длинные ноги молотили по земле с упорством кузнечного молота. Он бежал тяжело, раскачиваясь, задыхаясь после недель пьянства, но бежал, потому что злость гнала его вперёд, а злость была в эту минуту лучшим топливом, какое только можно придумать.