— Это нечисто.
— Или благословение рода.
— Благословение? Королева умерла!
— А ребенок признал чужую женщину.
— Может, не чужую...
Последнюю фразу произнесли настолько тихо, что Арина почти решила, будто ей почудилось. Но затем из другого угла донеслось, уже отчетливее:
— Неудивительно, что император смотрит на нее так.
Она почувствовала, как кровь резко прилила к лицу — не от смущения, а от ярости.
Только этого не хватало. Еще даже не остыло тело жены, а двор уже начал плести грязь.
Рейнар, кажется, услышал тоже. Его взгляд сделался таким ледяным, что ближайшие служанки побледнели и втянули головы в плечи. Но он не стал никого осаживать словами. Лишь повернулся к старшему из стражников у двери.
— Очистить покои. Немедленно. Здесь останутся только те, кто необходим.
Люди задвигались. Слуги начали пятиться к выходу. Придворные женщины, еще минуту назад жадно ловившие каждую деталь, теперь уходили, опустив глаза. Помощницы собирали окровавленные ткани, но при этом двигались так осторожно, будто боялись даже задеть воздух вокруг Арины и ребенка. Лекари задержались дольше всех. Старший уходил последним и, проходя мимо, бросил на Арину такой взгляд, что она без труда прочитала в нем будущее: он не простит ни унижения, ни того, что его обошли там, где решалась судьба трона.
Когда дверь закрылась за последними лишними людьми, тишина стала другой. Не общей, не дворцовой, а камерной и тяжелой. Теперь в покоях осталось слишком мало звуков: треск масла в лампах, слабое дыхание младенца, скрип дерева под чьим-то сдержанным движением и шорох простыней, которыми уже прикрывали тело королевы.
Арина вздрогнула от этой детали сильнее, чем ожидала.
Ей хотелось отвернуться. Хотелось закрыть глаза. Хотелось хотя бы на минуту перестать держать себя так, словно вся ее жизнь зависела от того, насколько прямо она стоит. Но не вышло ни первого, ни второго, ни третьего.
Потому что ребенок на руках снова был слишком горячим.
Она осторожно опустилась на низкую кушетку у стены — не по просьбе, а потому что иначе ноги могли подвести. Положила младенца чуть выше, так, чтобы видеть лицо. Он морщился во сне, всхлипывал, будто не до конца отпустил прежнее напряжение, и каждый раз, когда рядом звучал резкий голос или хлопала дверь, по его коже пробегала тонкая золотая дрожь.
Рейнар стоял напротив.
Теперь между ними не было ни постели, ни лекарей, ни тех, за кого можно спрятаться словами. Только мертвое тело его жены в нескольких шагах, живой сын на руках чужой женщины и то, что не успело стать ни доверием, ни враждой в чистом виде, потому что включало и то и другое.
— Скажите мне правду, — произнес он наконец. — Всю.
Арина подняла на него глаза.
— Какую именно?
— Почему умерла моя жена.
У нее сдавило горло.
Не потому, что вопрос был неожиданным. Потому что она сама задавала его себе все последние минуты, пока работала руками, не позволяя мысли разрастись в полный рост.
— Я не знаю всего, — сказала она. — Но знаю, что это были не просто тяжелые роды.
Он не шелохнулся. Только взгляд стал еще внимательнее.
— Продолжайте.
— Ее величество была ослаблена заранее. Сильнее, чем бывает даже после долгого страдания. Жар, тошнота, серый оттенок кожи, слабость, неправильная реакция на схватки... И эта печать. Она вытягивала силу через нее. Возможно, не одна она. Но сама по себе она уже была преступной глупостью. Или чем-то хуже.
У последних слов был рискованный вкус. Арина почувствовала его, едва произнесла. Потому что если речь шла не о безумии, а о намеренном вмешательстве, она ступала на землю, где опаснее, чем в любой деревенской хижине при самой тяжелой болезни.
— Чем хуже? — спросил Рейнар.
Она посмотрела на тело королевы. На прикрытое белым лицо. На тонкую, неподвижную руку, из которой уже ушло все то живое, что еще недавно сопротивлялось.
— Тем, что ее величество, возможно, подтачивали не одну эту ночь.
Ни один мускул не дрогнул на лице Рейнара. Но именно это и было страшно.
— Вы говорите о покушении?
— Я говорю о том, что ее состояние выглядело неестественно. И о том, что перед смертью она сказала мне: во дворце ее сыну нельзя доверять никому.
Она не собиралась повторять это при нем так скоро. Но слова уже были сказаны. И, наверное, должны были быть сказаны.
Несколько мгновений он молчал.
— Вы уверены, что она сказала именно это?
— Да.
— Не вам послышалось? Не бред от боли?
— Если бы это был бред, я бы не стала повторять.
Его взгляд задержался на ее лице дольше, чем нужно. Словно он решал, насколько ей верить — не в словах даже, а в самой манере держаться после такой ночи.
— И при этом вы просили оставить все как есть и сначала спасать сына, — сказал он.
— Да.
— Почему?
Арина опустила взгляд на младенца. Тот спал беспокойно, временами чуть сводя губы. Тонкие ресницы были влажными, как у всех новорожденных, нос — слишком маленьким, кожа — слишком светлой для такого опасного жара.
— Потому что если бы я подняла панику раньше, вы бы потеряли обоих.
В его глазах снова мелькнуло то звериное, обнаженное чувство, которое она видела еще на лестнице, когда только приехала. Не ярость. Не grief alone. Страх, который мужчина его силы ненавидит в себе больше всего.
Он отвернулся первым.
Пошел к окну. Остановился, упершись одной рукой в резную каменную раму. За стеклом была ночь. Та же самая, которая еще недавно казалась Арине холодной и внешней. Теперь она словно перебралась внутрь дворца и заняла все пространство между стенами.
— Кормилица? — спросил он, не оборачиваясь.
Арина моргнула, возвращаясь из мыслей к ребенку.
— Что?
— Ему нужна кормилица.
— Попробуйте найти ту, чьи руки он не сожжет.
Это прозвучало почти резко. Но она тут же устало потерла лоб свободной рукой и добавила уже спокойнее:
— Сейчас ему прежде всего нужно не молоко, а покой. Его сила пробудилась слишком рано. Я не знаю почему. Возможно, из-за той печати. Возможно, из-за потрясения родов. Возможно... — Она осеклась. — Я не знаю.
