Рейнар обернулся.
— Но?
Она поняла, что он услышал недоговоренное.
— Но если рядом будет слишком много чужих людей, шума, страха, он снова сорвется.
— И успокоится только у вас?
На этот раз в вопросе было не обвинение. Скорее, почти невыносимое для него признание факта.
— Пока — да.
Это слово тяжелым камнем легло между ними.
Она вдруг очень ясно осознала, что означает это “пока”. Не только для нее. Для него, для двора, для всех, кто уже видел золотое пламя и ее руки вокруг наследника. Это не просто трудность одной ночи. Это узел, который завязался так быстро и так крепко, что теперь может затянуться на чьей-то шее.
— Я уйду, как только его можно будет передать другим, — сказала Арина.
Рейнар посмотрел на нее холодно, почти удивленно.
— Вы все еще думаете, что покинете дворец по своей воле?
У нее внутри неприятно сжалось.
— Я не придворная. И не нянька для чужих детей.
— Теперь вы женщина, без которой мой сын, возможно, не проживет и часа.
— Или женщина, которую очень удобно сделать виноватой во всем сразу.
— Это уже зависит от того, насколько вы разумны.
Он сказал это так ровно, что Арина сначала не поверила. Потом поняла: нет, ей не послышалось. Это и была его правда сейчас. Он мог быть обязан ей жизнью сына. Мог подозревать двор. Мог понимать, что она единственная, кто сказал ему о печати и странном ослаблении королевы. Но он оставался императором, у которого этой ночью умерла жена. И он не собирался забывать, что перед ним чужая женщина, держащая в руках его наследника.
— Прекрасно, — сказала она. — Тогда скажу и я свою правду. Если вы хотите сделать из меня пленницу, я не стану молчать, когда рядом с ребенком начнут творить ту же дурость, что сегодня творили рядом с королевой.
В его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на короткое, мрачное уважение.
— Вы и так, похоже, не умеете молчать.
— Вокруг умирающих и новорожденных — нет.
Он подошел ближе.
Слишком близко.
Арина почувствовала запах его одежды — холодный дым, металл, чуть уловимый след ночного воздуха поверх тепла комнаты. Увидела, как темная ткань натянулась на сильном плече, когда он протянул руку не к ней, а к ребенку. Но, заметив, как младенец тут же напрягся, остановился в нескольких пальцах от пеленки.
И это почему-то подействовало на Арину сильнее, чем если бы он попытался силой отнять сына. Потому что эта остановка была признанием собственной беспомощности.
— Что ему нужно сейчас? — спросил Рейнар.
Она ответила сразу — делом, а не словами.
Осторожно перехватила младенца чуть ниже, открыла ему лицо, провела пальцами по виску, проверяя жар, потом потянулась к ближайшему столу за чистым полотном, смоченным прохладной водой, и едва заметно коснулась шеи ребенка.
Он дернулся, но не закричал.
— Спокойствие, — сказала она. — Тепло без духоты. Чистая ткань. Никаких резких голосов. И никого лишнего.
— Еще?
— Мне нужно место, где его не будут рассматривать как чудо и не начнут шептаться над колыбелью.
— Вы много требуете.
— Ваш сын много горит.
Он смотрел на нее еще мгновение. Затем развернулся к двери и коротко приказал стражнику:
— Подготовить малую детскую рядом с моими покоями. Только охрана по периметру. Внутрь никого без моего разрешения. Старая кормилица Ивена — ко мне. Остальных отослать.
Пожилая смотрительница у двери, та самая с измученными глазами, низко склонила голову. Значит, ее и звали Ивена.
— И еще, — добавил Рейнар, прежде чем стражник исчез. — Эта женщина не покидает дворец.
Он сказал это, не глядя на Арину.
И все же слова ударили прямо в нее.
Она вскинула голову.
— Вы не имеете права...
— Я имею все права в этом доме.
— Даже на то, чтобы превратить меня в удобную мишень для всех, кто уже начал шептать за спиной?
Теперь он посмотрел прямо.
— Удобной мишенью вы стали в ту минуту, когда мой сын успокоился только у вас. Я хотя бы могу сделать так, чтобы вас не убили до утра.
Это прозвучало безжалостно. И слишком правдиво, чтобы она могла тут же возразить.
У нее во рту стало горько.
Он был прав, и именно это бесило больше всего.
Ивена вошла спустя несколько минут с такой бесшумной скоростью, какой достигают только люди, привыкшие всю жизнь существовать рядом с властью и при этом не мешать ей. В ее руках уже были чистые теплые полотна и тонкое белое одеяло. Она посмотрела на тело королевы, и в этом взгляде Арина увидела не театральное горе, а немую, старую преданность, у которой отняли опору.
Но заплакала Ивена не сейчас. Лишь посмотрела на младенца и странно перекрестила пальцы у груди.
— Он горит, — тихо сказала она.
— Уже меньше, — ответила Арина.
Старая женщина вскинула на нее взгляд. В нем была и осторожность, и страх, и что-то вроде признательной растерянности.
— Ее величество доверяла вам? — неожиданно спросила Арина.
Вопрос вырвался сам.
Ивена сжала губы.
— Ее величество доверяла немногим.
Слишком обтекаемо.
— А вам?
— Я вырастила ее с шестнадцати лет при дворе, — ответила Ивена. — Но во дворце близость не всегда значит право знать все.
Этого Арине хватило, чтобы услышать главное: Ивена многое видела, но многое и скрывает. Не обязательно из злого умысла. Из страха, привычки, верности — да хоть из всего сразу.
— Поможете мне перенести его? — спросила Арина.
Старуха вздрогнула.
— Я...
Рейнар резко сказал:
— Возьмете его, если она скажет, что можно.
Ивена побледнела, но кивнула.
