— Я думаю, там может остаться хотя бы его след.
— И вы собираетесь искать его сами?
— Если вы мне позволите.
— А если не позволю?
— Тогда к утру у вас останется только красивая версия для двора. И мертвая жена, которой вы ничего уже не докажете.
Он смотрел на нее долго.
— Я приду за вами, когда ребенок будет устойчивее.
— Лучше раньше, чем позже. Слуги умеют стирать не только кровь.
— Я это знаю, — тихо сказал он.
И ушел.
После его ухода воздух в детской не стал легче. Просто изменился. В нем уже не было той прямой, режущей силы, которой заполнял пространство сам Рейнар, но осталось все остальное: смерть, шепот двора, золотое пламя ребенка, усталость, которая подступала к Арине уже почти тошнотой.
Ивена подошла ближе, не касаясь младенца.
— Хотите воды?
— Да.
Вода была чуть теплой. Арина выпила слишком жадно и только потом поняла, как пересохло у нее в горле. Руки дрожали сильнее, чем ей хотелось показать. Когда Ивена предложила взять кувшин, она сначала не поняла слов — так далеко ушла мысль.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Старая женщина помолчала.
— Вы не похожи на ведьму, — вдруг произнесла она.
Арина подняла глаза.
— Какое утешение.
— Не смейтесь. — Ивена опустила голос. — Здесь уже будут говорить всякое. Что вы заманили в себя силу наследника. Что королева умерла не своей смертью, потому что рядом появилась вы. Что император слишком быстро позволил вам командовать. Что... — Она запнулась. — Что чужая женщина не может держать такого ребенка без причины.
— Пусть говорят, — устало ответила Арина. — От их слов у него не спадет жар.
— У вас нет родни при дворе? Покровителя? Имени, за которое можно спрятаться?
— Нет.
— Тогда вам стоит бояться.
— Я уже.
Это было сказано спокойно, почти без горечи. Ивена посмотрела на нее внимательнее.
— Но не так, как многие.
— Многие боятся за себя, — тихо сказала Арина, опуская взгляд на младенца. — А я сейчас больше боюсь не успеть понять, что с ним происходит.
Старая женщина долго молчала.
— Ее величество... — начала она наконец, но тут же осеклась.
Арина подняла голову быстро.
— Что?
— Ничего определенного. Только... последние недели она словно прислушивалась. Ко всему. К шагам в коридоре. К тому, кто приносит письма. Кто подает ей чашу. Кто задергивает шторы. Я думала, это обычная тревога перед родами. Теперь уже не знаю.
— Вы говорили об этом императору?
— Ее величество не хотела. — Ивена сжала губы. — Сказала, что пока не уверена, не будет ранить его подозрениями.
Опять это.
Неуверенность. Молчание. Привычка женщин терпеть чуть дольше, чем надо, потому что они не хотят тревожить, ранить, казаться слабыми или нелепыми. Иногда это обходилось слишком дорого.
Арина хотела спросить еще. Но ребенок вдруг задвигался сильнее, разлепил губы и издал тихий, требовательный звук — уже не крик, не всхлип. Скорее поиск.
— Нам нужна кормилица, — сказала она.
Ивена кивнула и вышла, оставив дверь приоткрытой.
Кормилиц привели трех. Не сразу, по одной, как и потребовала Арина. Первая, молодая, белокурая, с мягкими руками, едва приблизилась — и младенец напрягся, а золотой отсвет мгновенно пробежал у него по ключицам. Пришлось отослать ее прежде, чем она успела коснуться пеленки. Вторая вызвала не пламя, а резкое, опасное хрипение, будто сам воздух рядом с ней ребенку не подходил. Третья, спокойная темноволосая женщина с уставшими, но твердыми глазами, оказалась терпимее всех: ребенок не вспыхнул от ее присутствия, хотя и не принял ее сразу.
Арина сама поднесла младенца, сама успокаивала его голосом, сама контролировала, чтобы между чужими руками и его кожей не возникло того ужаса, что уже случался. Только после этого он сделал несколько судорожных, жадных глотков и, хотя тут же снова напрягся, не сорвался в пламя.
Это было мало. И все-таки уже не безнадежно.
Когда кормилицу увели, а младенец задремал снова, уронив голову ей на локоть, Арина почувствовала, что больше не выдержит ни минуты без движения. Сидеть и ждать было почти так же мучительно, как держать на руках этот живой, опасный жар.
Дверь открылась.
Рейнар вошел без сопровождающих.
Волосы его были влажными у висков, будто он умылся ледяной водой или просто провел рукой по лицу слишком много раз. Плащ он снял. Темная одежда сидела безупречно, но в вороте рубашки уже не было прежней безукоризненной ровности. И что-то в этом маленьком изъяне подействовало на Арину сильнее, чем если бы он пришел совсем сломленным. Потому что выдавало цену его самообладания.
— За мной, — сказал он.
— Ребенок...
— Ивена останется здесь. Если он снова начнет задыхаться, вас приведут мгновенно.
Арина хотела спорить, но увидела, как близко стоит стражник у двери, и поняла: на этот раз ей не предлагают выбор. Она осторожно передала младенца Ивене, задержав пальцы на пеленке чуть дольше, чем нужно. Тот вздрогнул, но не проснулся.
В покоях королевы воздух за прошедшее время успел измениться.
Жара стало меньше. Огонь в одной жаровне приглушили. Часть ламп потушили. Белое полотно уже закрывало лицо королевы полностью, и от этого комната казалась еще страшнее — как будто жизнь ушла не из одной женщины, а из всех оттенков сразу. Слуги действительно начали прибираться, но не успели далеко: часть окровавленных тканей убрали, столы сдвинули, чаши перенесли в сторону, однако письменный стол у окна оставался нетронутым, а ширма у дальней стены стояла косо, будто ее сдвигали наспех.
— Я никого не пустил сюда после вашего слова, — сказал Рейнар.
Арина молча кивнула.
Она вошла глубже в комнату так, словно снова переступала порог чужой беды. Только теперь ей надо было не вытаскивать жизнь, а вытаскивать след.
Сначала она подошла к столику у постели. Чаша с недопитым отваром все еще стояла там, куда ее поставили. Запах был тем же — терпким, слишком густым, с неприятной сладковатой нотой в конце. Арина ничего не сказала. Лишь запомнила.
