Он посмотрел на нее резко, и она поняла, что сама наступила на больное место: не повторила слова королевы, но коснулась их тени.
— Именно поэтому, — сказал Рейнар, — вы будете молчать.
— Я и так уже слишком удобно молчу за вас.
— Не за меня. За моего сына.
Он сказал это так, что возразить она не смогла.
Когда Арина вернулась в малую детскую, Ивена сидела в полутьме у колыбели, но не пользовалась ею. Наследник лежал у нее на коленях поверх одеяла, слишком горячий для подушек и слишком беспокойный для сна. Его маленькое лицо морщилось даже во сне, будто тело продолжало бороться с тем, что пробудилось в нем слишком рано. На висках под тонкой кожей еще тлели едва заметные золотистые отблески.
Ивена подняла голову сразу.
— Он снова искал вас.
Арина ничего не ответила. Только протянула руки.
Стоило ей взять ребенка, как напряжение в маленьком теле стало слабее. Не ушло совсем — спина все еще была натянута, пальцы иногда судорожно распрямлялись, будто хватали воздух, — но это было уже не то состояние, от которого перехватывало дыхание и вспыхивали края ткани.
Ивена смотрела на нее так, словно никак не могла решить, кого видит перед собой: спасение, беду или то и другое сразу.
— Вам надо хоть немного лечь, — сказала старуха почти шепотом. — Вы падаете с ног.
— Потом.
— Потом может уже не быть сил.
— Потом у меня могут их не спросить.
Ивена поняла. Это было видно по тому, как изменилось ее лицо. Старухи, прожившие полжизни при дворе, редко нуждаются в прямых словах, чтобы почувствовать надвигающуюся опасность.
— Они уже зовут? — спросила она.
Арина подняла глаза.
— Кто?
— Все, кто ночью не спал и теперь будут искать, на кого положить вину.
Ответить она не успела.
В дверь постучали. Не робко, не нервно, а официально — с тем глухим оттенком, который всегда означал одно: за дверью не просьба.
Ивена побледнела.
Стражник, вошедший после короткого разрешения, держался сдержанно и почти уважительно, но от этого приказ не становился мягче.
— По повелению его величества, Арину Вельскую надлежит немедленно доставить в Малый советный зал.
— Сейчас? — резко спросила Арина.
— Да.
— Наследник остается со мной.
Стражник замялся всего на долю секунды.
— Было велено привести и вас, и ребенка.
Это ударило хуже, чем если бы ей приказали явиться одной.
Значит, не просто разговор. Не частный допрос. Не краткое объяснение. Ей предстояло войти туда, где на нее будут смотреть как на женщину, после которой королева умерла, а наследник вспыхнул пламенем. И войти не с пустыми руками, а с самим доказательством того, чего никто не понимает.
— Кто там будет? — спросила она.
— Ближайшие люди его величества. Дворцовая медицина. Родня покойной королевы. Старая императрица.
Старая императрица.
У Арины в животе неприятно стянуло холодом. Матери государей редко бывают женщинами, рядом с которыми хочется говорить правду свободно. А матери государей, пережившие достаточное количество смертей, браков, переворотов и династических родов, опасны вдвойне.
Она еще сильнее прижала младенца к груди.
— Дайте мне минуту.
Стражник кивнул и вышел.
Ивена поднялась, как будто хотела помочь, но остановилась на полпути.
— Не отдавайте его им, — сказала она тихо, быстро, почти без дыхания. — Никому без нужды. Ни лекарям. Ни дамам. Ни храмовым.
Арина вскинула взгляд.
— Вы боитесь кого-то конкретного?
Старуха на мгновение закрыла глаза.
— Я боюсь двора.
Это прозвучало так просто и так безысходно, что Арине стало нехорошо. Потому что она боялась ровно того же.
Она быстро поправила на себе платье, насколько это вообще было возможно после ночи родов. Чужая кровь темными пятнами засохла на рукавах и подоле. Волосы, стянутые слишком давно, тянули кожу головы. Плечи ломило. Пальцы все еще помнили жар младенца и слабую, уже пустую руку королевы.
Ей бы умыться. Сменить одежду. Выпить воды. Прислониться лбом к стене хотя бы на минуту.
Вместо этого она перехватила ребенка удобнее и вышла за дверь.
Путь до Малого советного зала показался длиннее, чем ночная дорога во дворец. Возможно, потому что тогда она ехала к живой женщине, которую еще можно было попытаться спасти. Теперь же шла туда, где ей предстояло защищать уже не столько себя, сколько право этого ребенка не достаться тем, кого его мать боялась до смертного хрипа.
По коридорам уже тянуло рассветной серостью, хотя за окнами еще держалась глубокая ночь. Во дворце время умирает иначе: не по солнцу, а по новостям. А новость этой ночи была такой, что даже лампы в нишах казались тусклее.
Их провожали взглядами. Слуги, придворные женщины, стража, двое чиновников у поворота, седой придворный секретарь с папкой под мышкой. Никто не останавливал. Никто не говорил вслух. Но в глазах уже было все: страх, ненависть, жадное любопытство, то самое особое дворцовое удовольствие от чужой беды, которое прячется под приличным молчанием.
— Это она.
— С младенцем...
— Пламя признало ее.
— Королева умерла в ее руках.
— Или из-за ее рук.
Арина шла прямо, не позволяя плечам опуститься ни на волос. Это было единственное, что она могла сделать против шепота: не подарить ему ни одной лишней трещины в себе.
Малый советный зал оказался не таким большим, как она ожидала, и от этого еще более опасным. Большие залы любят торжественность, а в маленьких удобнее ломать судьбы. Здесь было тепло, сухо, светло. Стены обиты темным деревом, наверху — резьба с переплетенными драконами и солнцами рода. Узкие высокие окна были задернуты шторами. В центре стоял длинный стол, полукругом к нему были обращены кресла. У дальней стены — место императора, не трон, но почти трон: высокое, тяжелое, с темным изголовьем и золотой резьбой.
Рейнар уже был там.
Он сидел не откинувшись, а чуть подавшись вперед, локтями на подлокотниках, словно и сейчас не позволял себе расслабиться. Темная одежда сменилась на другую, более официальную, но от этого он не выглядел менее опасным. Скорее наоборот. Холодная, почти безупречная собранность после ночи, когда он потерял жену, говорила о человеке, который умеет запирать боль в себе до тех пор, пока она не станет оружием.
