По правую руку от него сидела пожилая женщина в черном с серебром. Старая императрица, поняла Арина сразу. У нее было худое, тонкое лицо, слишком живые для возраста глаза и руки, лежавшие на подлокотниках с безупречной неподвижностью человека, который однажды научился не выдавать жестом ни гнева, ни страха. Красивой ее уже нельзя было назвать, но сила в ней оставалась такой, что красота становилась ненужной.
Слева от Рейнара — глава дворцовой медицины, тот самый старший лекарь. Он уже успел вернуть себе лицо: сухое, собранное, оскорбленно-праведное. Рядом сидели двое мужчин в трауре — очевидно, родственники покойной королевы. Один, постарше, с седыми висками и тяжелым подбородком, смотрел на Арину так, будто заранее примерял ей приговор. Второй был моложе, резче чертами, и в его глазах горе уже перемешалось с той злой энергией, которая ищет не правду, а мишень.
Чуть дальше — двое советников, придворный секретарь, еще одна дама лет пятидесяти в богатом темном платье, слишком безупречно собранная для такой ночи. Она сидела с опущенными ресницами, но Арина все равно почувствовала в ней настороженную жесткость.
— Подойдите, — сказал Рейнар.
Арина подошла к столу, не выпуская ребенка из рук.
Несколько взглядов сразу дернулись к младенцу. Она почувствовала это почти как прикосновение — слишком жадное, слишком пристальное. Наследник спал беспокойно, щекой прижавшись к ткани ее платья, и от его кожи все еще шло сухое тепло.
— Вы устали, — неожиданно произнесла старая императрица.
Голос у нее оказался низким и мягким, как бархат на лезвии.
— Да, ваше величество.
— Надеюсь, усталость не мешает вам помнить, что именно произошло этой ночью.
Это был не вопрос. Первый укол.
— Нет.
— Тогда начнем.
Глава дворцовой медицины выпрямился.
— Арина Вельская была доставлена во дворец по экстренному вызову после того, как роды ее величества приняли тяжелый характер, — произнес он голосом человека, привыкшего читать приговор под видом доклада. — По прибытии она немедленно нарушила порядок, оскорбила дворцовую медицину, выгнала из покоев тех, кто долгие часы сохранял жизнь королеве, и самовольно вмешалась в родовой ритуал защиты наследника.
— Самовольно? — тихо переспросила Арина.
Он даже не посмотрел на нее.
— В результате ее действий древняя защитная печать была разрушена. Сразу после этого состояние ее величества резко ухудшилось.
— Ложь, — сказала Арина.
Седовласый родственник королевы стукнул ладонью по столу.
— Вы будете говорить только когда вас спросят!
Она повернула голову.
— Тогда спросите меня честно, а не заставляйте слушать, как вашу дочь или сестру убивает удобная версия.
У молодого мужчины у дальнего края стола дернулось лицо.
— Да как ты смеешь...
— Хватит, — тихо сказала старая императрица, и этого оказалось достаточно, чтобы он замолчал.
Рейнар не вмешался. Но Арина чувствовала на себе его взгляд так ясно, будто он стоял вплотную.
Глава медицины продолжил:
— Есть свидетельства, что до вмешательства этой женщины родовая печать держалась стабильно, дыхание королевы было ровнее, а положение младенца — контролируемо.
— Кто это сказал? — спросила Арина.
На этот раз лекарь посмотрел прямо на нее.
— Вы станете задавать вопросы здесь?
— Если вы собираетесь вешать на меня смерть королевы — стану.
Он холодно усмехнулся.
— Хорошо. Служанка при покоях показала, что до вашего прихода ее величество жаловалась только на родовую боль. И что настоящая паника началась после того, как вы ввели иглу в ритуальную метку.
Арина почувствовала, как внутри все становится жестким и ясным.
— Служанка лжет. Или ей не дали права говорить все. Еще до моего прихода у королевы был жар, тошнота и слабость, не похожая на обычную усталость роженицы. Это могут подтвердить те, кто был рядом с ней дольше, чем последний час.
— И кто же? — спросила старая императрица.
— Пожилая смотрительница Ивена. Одна из придворных дам у двери. Возможно, кто-то из тех, кто подавал пищу.
— Возможно? — переспросил глава медицины. — Слишком шатко для женщины, которая смеет обвинять двор в невежестве.
— А у вас слишком гладко для человека, который уже решил, кто виноват, — отрезала Арина. — Вы хотите свалить все на мою иглу, потому что тогда не придется отвечать, зачем на роженицу наложили печать, после которой ей стало хуже. И зачем скрыли от меня, что ее величество часами сгорает изнутри.
При этих словах седовласый родственник королевы медленно подался вперед.
— Вы намекаете на заговор?
— Я намекаю на то, что королева не выглядела женщиной, которую убили одни только тяжелые роды.
Молодой мужчина вскочил.
— И ты смеешь говорить это после того, как она умерла у тебя на глазах?
Арина не отвела взгляда.
— Именно поэтому и смею.
В зале повисла короткая, тяжелая пауза.
Старая императрица смотрела на нее очень внимательно, и в этом взгляде не было ни жалости, ни открытой вражды. Только расчет. Она как будто примеряла к Арине не одно объяснение, а сразу несколько: самозванка, полезная дура, опасная свидетельница, случайная спасительница, слишком смелая женщина.
— Вы утверждаете, — произнесла старая императрица, — что ее величество ослабляли заранее?
— Я утверждаю, что ее состояние было подозрительным. И что если бы я не сорвала эту печать, они бы умерли оба.
— А если именно вы этой печатью и воспользовались?
Слова были сказаны мягко. Почти ласково.
Но именно в них было настоящее давление.
Арина услышала, как кто-то из советников тихо перевел дыхание. Молодой родственник покойной королевы чуть заметно прищурился, будто наконец дождался нужного поворота. Глава медицины даже не скрывал облегчения.
Вот оно. Главное. Не просто обвинить ее в грубости, несоблюдении порядка, ошибке, неудаче. Связать ее с самой магией, которая вспыхнула в наследнике. Сделать не человеком, а удобным чудовищем.
