Потом посмотрела на ткань на спинке кресла. На полу у столика заметила крошечный след воска, как будто кто-то неаккуратно опустил свечу или распечатывал письмо дрожащей рукой.
— Ее письма хранились где? — спросила она.
— В секретере у окна.
Она подошла к узкому столу с ящиками. Один из них был прикрыт не до конца. Совсем чуть-чуть. Но в комнате, где каждая складка, каждый предмет, каждая лента наверняка существовали под строгим надзором, этого “чуть-чуть” хватало, чтобы насторожиться.
Арина потянула ящик.
Пусто.
Вернее, почти пусто. На дне — тонкая полоска красного шелка, будто оторванная от чего-то более широкого. На конце еще держался кусочек воска с оттиснутым королевским знаком — половина печати, неровно надломленной. Не так ломают ленту, когда распечатывают спокойно. Так рвут в спешке. Или когда не хотят, чтобы оставалось целым то, что скрепляло.
— Подойдите, — тихо сказала она.
Рейнар подошел почти сразу.
Она подняла шелковую полоску двумя пальцами.
— Это ее?
Он посмотрел и мгновенно помрачнел сильнее.
— Да. Такими лентами королева перевязывала личные письма и заметки.
— Кто мог взять их отсюда без ее ведома?
— Во дворце? — Он усмехнулся одними губами. Холодно, без радости. — Почти любой, если хотел достаточно сильно и знал, когда она одна.
Арина перевела взгляд на стол. На гладкое дерево. На чуть сдвинутую чернильницу. На маленькое пятно воды, которого здесь не должно было быть. Потом на пол.
У самой ножки кресла темнел след.
Не грязь. Не кровь. Влага, успевшая почти высохнуть, но оставившая на камне тонкий развод, будто кто-то вошел сюда с улицы или из холодного коридора, где на плаще еще таял снег.
— Смотрите, — сказала она.
Рейнар присел рядом неожиданно быстро для человека его роста и положения. Коснулся камня пальцами. Потом медленно поднялся.
— Это не сегодняшняя вода? Не из чаш? Не от слуг?
Арина покачала головой.
— Слишком далеко от постели. И слишком узко. Словно капнуло с края одежды или перчатки.
Она обернулась к ширме, стоявшей косо.
Подошла. За ширмой обнаружилась узкая дверца в смежную комнату — небольшую, почти темную, предназначенную, видимо, для уединения, молитвы или переодевания. Дверца была прикрыта. Но не до конца.
Арина толкнула ее.
Внутри пахло холодом.
Не дворцовым, общим. Свежим. Наружным. Так пахнет ткань, которую недавно принесли из ночи.
На низком столике в этой маленькой комнате лежала еще одна лента — уже без печати, смятая, будто ее сорвали и отбросили. Рядом — едва заметный след пальцев на пыльной крышке деревянного ларца. И окно, высокое, узкое, оказалось приоткрыто на волосок.
Этого волоска хватило, чтобы у Арины по спине пробежал холод.
Она медленно повернула голову к Рейнару.
— Кто-то был здесь.
Он смотрел не на нее. На окно. На смятую ленту. На дверцу, оставленную небрежно. На тот беспорядок, который человеку со стороны показался бы пустяком, а для того, кто знает привычки хозяйки комнаты, был почти криком.
— Незадолго до родов, — тихо сказала Арина. — И очень не хотел, чтобы об этом узнали.
Глава 3. Та, кого обвинили в смерти королевы
— Никому, — тихо сказал Рейнар, не отрывая взгляда от приоткрытого окна. — Ни слова об этом до моего приказа.
Арина медленно выпрямилась, все еще держа в пальцах разорванную шелковую ленту. В маленькой смежной комнате было холоднее, чем в покоях королевы, и этот холод, просачивавшийся в щель окна, казался уже не случайностью, а следом. Будто чужое присутствие все еще стояло здесь, прижавшись к стене тенью, и только ждало, когда они отвернутся.
— Если вы сейчас промолчите, — сказала она, — утром кто-нибудь обязательно успеет придумать удобную ложь.
— Уже придумывают.
Он произнес это так ровно, что у нее по спине прошла дрожь.
Рейнар подошел ближе, взял из ее рук шелковую полоску и на секунду сжал ее в кулаке. Темная ткань на его пальцах, сильных, сухих, выглядела почти как кровь на снегу. Потом он повернулся к начальнику стражи, молчаливо ждавшему у двери.
— Эти покои запечатать. Никого не впускать и ничего не выносить. Ни одного предмета. Ни одной чаши. Ни одного клочка ткани. Кто ослушается — умрет.
Начальник стражи склонил голову без единого вопроса.
— И окно, — сказала Арина.
Рейнар даже не посмотрел на нее, когда повторил:
— И окно.
Его лицо снова стало тем самым — выточенным из холода и ярости, без трещины, без видимой слабости. Но теперь Арина уже знала цену этого каменного спокойствия. Он держался на том, что нельзя назвать просто силой. Скорее на привычке не падать, когда под ногами уже нет пола.
Она очень устала. Настолько, что на мгновение ей захотелось просто сесть прямо на пол между маленьким столиком и этой приоткрытой створкой, откуда тянуло ночью, и закрыть глаза. Но позволить себе такую слабость она не могла. Не здесь. Не рядом с императором, у которого на руках еще не остыл приказ, а в соседней комнате под белым полотном лежала мертвая жена.
— Возвращайтесь к ребенку, — сказал Рейнар.
Она смотрела на него еще секунду.
— А вы?
— Я займусь тем, что обязан сделать до рассвета.
Он не уточнил чем. Не нужно было. Смерть королевы, известие двору, закрытие внутренних покоев, стража, врачи, совет, храм, родня, траур, охрана наследника. Все это уже наваливалось на него, и Арина вдруг с раздражающей отчетливостью поняла: у этого мужчины есть власть над всем вокруг, кроме одного. Он не может вернуть то, что потерял, и не может взять в руки собственного сына, не рискуя увидеть, как тот задыхается и вспыхивает.
Эта мысль должна была бы сделать его менее опасным.
Вместо этого она делала его опаснее вдвойне.
— Вы не сказали, кто знал о том, что я нашла, — тихо произнесла Арина.
— Вы. Я. Стража, которой я доверяю.
— Во дворце кому-то нельзя доверять вообще.
