Сзади раздался шорох — сухой, осторожный, как шорох мыши в подполе. Василий не обернулся, только насторожил слух.
— Что вы нашли?
Голос принадлежал Игорю. Садовник стоял в трёх шагах, в руках — секатор. Слишком большой для обрезки — с лезвием в четверть аршина, такой способен перерубить не только ветку, но и человеческую руку. Одет он был в тот же стёганый ватник и картуз, что вчера, но сапоги — другие, грубые кирзовые, ещё с вечера. И на них — свежая глина, тёмная, жирная, точно такая же, как у окна кабинета.
— Ключ, — спокойно ответил Василий, поднимаясь во весь рост. Он не спрятал находку — наоборот, держал её на виду, будто приглашая садовника рассмотреть. — А вы что здесь делали вчера ночью, Игорь? Сад копали?
Садовник дёрнулся — всего на мгновение, но Василий успел заметить, как его правый глаз, который казался меньше левого, задрожал мелкой, нервной дрожью.
— Ничего, — слишком быстро ответил тот. — Спал. В своей каморке. Собаки лаяли — слышал. А больше ничего.
— В сапогах, перепачканных той же землёй, что у этого окна? — Василий кивнул на ноги садовника. — Вы копали здесь, Игорь. Не отпирайтесь. Следы ваши — от кабинета до чёрного хода. Зачем? Что вы искали?
Игорь побелел. Побелел так, что его оспины, обычно тёмные, выступили на лице белыми кратерами, как луна в безоблачную ночь. Секатор выпал из его рук — не стукнулся о землю, а ушёл в неё лезвием по самую рукоятку, застыв под углом, как могильный крест.
— Я не убивал, — выдохнул садовник. Голос его сел до шёпота. — Клянусь богом, не убивал. Я только искал. Мне велели.
— Кто велел? — Василий сделал шаг вперёд. — Говорите. Если скажете правду, я не передам вас полиции. Слово.
— Слово сыщика? — Игорь горько усмехнулся. — Да мне ваше слово — что собаке пятая нога. Но… — он оглянулся на дом, на тёмные окна, в которых уже начали зажигаться огни, — если скажу, меня убьют. Тот, кто велел. Он и так… он и так уже убивал. Раньше.
— Где? Когда?
Но Игорь уже бросился прочь — не в дом, а в сад, ломая кусты сирени, перепрыгивая через клумбы, давя молодые яблоньки. Василий не стал его догонять. Во-первых, он знал: садовник никуда не денется, не тот человек, чтобы бежать без оглядки — слишком привязан к этому месту, к этой земле, где, возможно, зарыто нечто большее, чем старый ключ. Во-вторых, погоня привлекла бы внимание из окон, а внимание в этом доме было опаснее любой улики.
Он снова посмотрел на ключ. Повертел его так и этак. Потом перевёл взгляд на окно кабинета — то самое, где сквозь грязь и время всё так же проступали символы, выцарапанные неизвестной рукой.
Перевёрнутое древо. Три корня, уходящих в разные стороны.
«Древо рода, — подумал Василий. — Три корня — три ветви. Хованские, Морозовы и… и кто-то третий. Тот, кого вычеркнули из истории. Потомки Дементьева и Анастасии. Которые имеют право на наследство, на этот дом, на эту землю. И на то, что лежит в шкатулке».
Он не заметил, как Ольга подошла к нему сзади. Она умела двигаться беззвучно — как тень, как тот самый призрак, о котором говорили в усадьбе.
— Что вы нашли? — спросила она, глядя на ключ.
— Ключ Анастасии Хованской, — ответил Василий, не скрывая. — Тот самый, о котором вы говорили вчера. Серебряный? Вы сказали — серебряный. А этот — чугунный.
Ольга взяла ключ из его рук — пальцы её, худые и жилистые, дрожали. Рассмотрела, повертела, потом вдруг побледнела ещё сильнее, чем давеча Игорь.
— Это не тот ключ, — произнесла она чужим, не своим голосом. — Это — ложный. Отвлекающий. Настоящий — серебряный, с инициалами П.Д. Павел Дементьев. Он должен быть в шкатулке. Вместе с бумагами.
— А этот нашли здесь, под окном, там, где убили Анастасию, — сказал Василий. — Зарытый. Недавно. Кто-то искал его. Или наоборот — прятал.
— Игорь? — спросила Ольга.
— Игорь — исполнитель. — Василий забрал ключ обратно, спрятал во внутренний карман пальто, рядом с записной книжкой и снимками прежних дел. — А кто заказчик — предстоит выяснить. Или вы знаете?
Ольга промолчала. Но в её глазах что-то мелькнуло — страх, отчаяние, а может быть, надежда.
— Берегитесь садовника, — сказала она наконец. — И берегитесь Сергея Ивановича. Он вернулся сегодня ночью. Я слышала его шаги.
— Хованский? — Василий нахмурился. — Зачем?
— Говорит — за своим добром. А на самом деле… на самом деле он ищет ту самую шкатулку. Он уверен, что в ней — завещание, где всё оставлено ему. А Максим — ничего не получит. Потому что Максим — не Морозов. И не Хованский.
— По крови — ваш, — тихо сказал Василий. — А по документам?
— По документам — сын Елены Всеволодовны и Алексея Ивановича. — Ольга усмехнулась — горько, с болью. — Она позаботилась об этом. Купила свидетелей, подкупила чиновников, наняла адвокатов. А меня сделала прислугой. Потому что живой свидетель — опаснее любой бумаги.
В доме зажглись огни. Сначала на кухне — тусклый жёлтый свет керосиновой лампы, потом в гостиной — яркий, от хрустальной люстры с электрическими свечами (усадьба была подключена к городской сети пять лет назад, когда ещё был жив Алексей Иванович). Чьи-то тени задвигались за стёклами. Одна из них — длинная, неестественно прямая, какой не бывает у живого человека, — замерла у окна гостиной, будто смотрела прямо на детектива.
Василий знал: это не галлюцинация. Не игра света. Не плод его утомлённого воображения. Это — начало. Начало того, что закончится либо раскрытием тайны, либо новой смертью.
Он поднялся на крыльцо, отряхнул колени, спрятал руки в карманы пальто. Ключ тяжело лежал во внутреннем кармане — напоминал о себе холодом, тяжестью, почти живым теплом.
— Ольга, — спросил он, не оборачиваясь. — А где сейчас Максим?
— В своей комнате. — Она помолчала, потом добавила, едва слышно: — Сергей Иванович привёз ему письмо. От Лизы. Она требует пять тысяч. Иначе — идёт в суд. Максим плакал. Я слышала сквозь дверь.
— А Елена Всеволодовна?
— В кабинете. Ждёт вас. Говорит, что знает, кто украл шкатулку, но боится сказать. Боится, что вы не поверите.
Василий вздохнул. Потяжелевший воздух усадьбы давил на плечи — не физически, а морально, как груз чужих тайн, который ему предстояло распутать, нить за нитью, узел за узлом.
«Как те три корня на стекле, — подумал он. — Один корень — ложь. Второй — правда. А третий — смерть».
Он вошёл в дом. В кабинете, у камина, действительно ждала Елена Всеволодовна. В руках — письмо в конверте с сургучной печатью. Лицо — белое, как бумага.
— Это пришло сегодня утром, — сказала она, протягивая письмо. — Без подписи. Без обратного адреса. Я нашла его на пороге своей спальни.
Василий взял конверт. Вскрыл. Прочитал. И — впервые за много лет — почувствовал, как холодок пробежал по спине.
На листе бумаги было всего две строки:
«Шкатулка не пропала. Она вернулась туда, где была сто лет назад. Ищите в склепе Хованских. Там, где Анастасия ждёт своего часа».
— Кто это мог написать? — спросила Елена Всеволодовна дрожащим голосом.
Василий не ответил. Он смотрел на подпись — её не было. Но внизу, на полях, кто-то вывел тот же символ, что и на стекле.
Перевёрнутое древо с тремя корнями.
«Три корня, — повторил он про себя. — Три правды. И одна из них — могильная».
За окном ударил колокол — старый, церковный, с колокольни села, что в трёх верстах от усадьбы. Он звонил к заутрене. Но Василию почудилось в его ударах не призыв к молитве, а погребальный звон.
По ком? Пока не знал. Но чувствовал: скоро узнает.
Слишком скоро.
Глава 6. Алиби, которые не складываются
На следующее утро Василий проснулся от того, что кто-то скрёбся в дверь его комнаты. Негромко, настойчиво, как мышь, точащая половицу. Он нащупал под подушкой браунинг — привычка, оставшаяся с сыскных времён, когда приходилось спать впритык к опасности, — и тихо спросил:
