Annotation
Часть 1 «Тень на старинном стекле»
Сырой сентябрьский ветер гонит по просёлку пожухлые листья, когда тарантас частного детектива из Петербурга Василия Всеволожского останавливается перед чугунными воротами усадьбы Хованских-Морозовых. Пропала фамильная шкатулка с драгоценностями и завещанием. Полиция сказала: «Кража без взлома, ищите своих». Но едва Всеволожский переступает порог, он понимает, что это дело — не о золоте.
На стекле кабинета проступают странные символы — перевёрнутое древо, тройной узел, звезда. По ночам в доме бродит высокая прямая Тень, которую никто не может поймать. А каждый из обитателей усадьбы — от властной вдовы до безмолвной экономки — лжёт, даже когда говорит правду.
Часть 2 «Тверская петля»
Телеграмма из Твери вырывает Всеволожского из привычной петербургской рутины: в усадьбе «Красный Бор» зверски убит князь Шереметев. Полиция склоняется к самоубийству, но старая княгиня знает — это ложь. И она готова платить любые деньги, лишь бы детектив нашёл правду.
Дела — загадки детектива Василия Всеволожского
Глава 1. Приглашение из прошлого
Глава 2. Странные символы
Глава 3. Первые подозреваемые
Глава 4. История, которая не лежит на поверхности
Глава 5. Первая улика
Глава 6. Алиби, которые не складываются
Глава 7. Тайный ход
Конец ознакомительного фрагмента.
Дела — загадки детектива Василия Всеволожского
Глава 1. Приглашение из прошлого
Глава 1. Приглашение из прошлого
Сырой сентябрьский ветер гнал по просёлку пожухлые листья, когда тарантас, нанятый Василием на станции, остановился перед чугунными воротами усадьбы Хованских-Морозовых. Дорога от Петербурга заняла почти шесть часов — сначала поезд до Гатчины, потом тряска в экипаже по разбитой глине, где колёса вязли так, будто сама земля не желала пускать его в эту глушь.
— Приехали, барин, — кучер, мужик с рябым лицом и вечным табачным плевком в бороде, сплюнул наземь. — Только зря вы сюда. Дом-то нехороший. В прошлом году объездчик наш, царство ему небесное, обходил угодья — так к ночи обратно не вернулся. Нашли утром: сидит под дубом, бел как лунь, и лепечет про белые тени у окон. С тех пор и запил.
Василий Всеволожский, частный детектив из Санкт-Петербурга, поправил пальто — дорогого сукна, но уже потёртого на локтях — и вышел. Он привык не верить рассказам. Пять лет сыска отучили его от мистического трепета: за каждой «белой тенью» стояла чья-то корысть, за каждым «нехорошим домом» — хорошо продуманная ложь. И всё же, едва ступив на усыпанную гравием дорожку, он ощутил знакомый холод под ложечкой — тот, что всегда предшествовал настоящему делу.
Ещё на подъезде он заметил: особняк стоял на отшибе, а лес подступал к нему вплотную, будто хотел сомкнуться за спиной и отрезать путь назад. Архитектура — поздний ампир с претензией на столичную роскошь, но лепнина на фронтоне облупилась, а ворота, когда-то позолоченные, теперь походили на больные зубы: чёрные провалы в сквозной ржавчине. Окна — узкие, с мелкой расстекловкой, кое-где затянутые паутиной. На одном из них, в кабинете на первом этаже, тускло блестело что-то странное — не блик, не трещина, а словно бы запотевшее пятно в форме распахнутой ладони. Василий мысленно отметил его, но спрашивать пока не стал.
Внутреннее убранство усадьбы оказалось лучше внешнего: тёмный дуб, портреты предков с тяжёлыми челюстями, запах воска и старых книг. Прислуга — две горничные да немолодой дворецкий Филипп — двигалась бесшумно, но с настороженностью, выдававшей давнюю привычку к скандалам.
В дверях его встретила Елена Всеволодовна Морозова — женщина лет сорока пяти, с цепким взглядом и слишком ровной осанкой для той растерянности, что сквозила в каждом слове. Она была из тех петербургских дам, что умеют держать удар, но сейчас её руки, унизанные кольцами с бирюзой, мелко дрожали.
— Господин Всеволожский? Благодарю, что так быстро. Проходите. Шкатулка пропала три дня назад, полиция… — она поморщилась, поправила высокий воротник платья, словно тот душил её. — Полиция сказала: «кража без взлома, ищите своих». Вот я и ищу. Своих.
Последнее слово она выдохнула с такой горечью, что Василий понял: дело не в драгоценностях. Или не только в них.
— А что в шкатулке, кроме фамильных драгоценностей? — спросил он, проходя в прихожую, где зеркала в резных рамах множили их фигуры до бесконечности.
Елена Всеволодовна запнулась. На секунду — незаметную, если бы не глаз сыщика. В этой паузе уместилось слишком много: колебание, страх, и — что особенно заинтересовало Василия — что-то похожее на стыд.
— Золото, бриллианты. Старая работа. И… несколько бумаг. Материальной ценности не представляют.
— И всё же?
Она поджала губы, и взгляд её ушёл в сторону — туда, где в полумраке коридора маячила чья-то тень. Василий не обернулся, но краем глаза уловил: тень шевельнулась и пропала.
— Семейные. — Голос её стал глуше. — Письма. Старые. Простите, но я не намерена обсуждать их содержание. Это не относится к пропаже. Пройдёмте в кабинет.
Кабинет оказался той самой комнатой с загадочным пятном на окне. Вблизи оно не выглядело ничем особенным — просто отпечаток влаги, может быть, от цветочного горшка, что стоял на подоконнике. А может, и нет. Василий провёл пальцем по стеклу — пятно не стёрлось. Словно с той стороны кто-то прижал ладонь, и стекло запомнило.
— Кто имел доступ? — начал он привычные вопросы, достав записную книжку в сафьяновом переплёте.
Но Елена Всеволодовна не дала ему закончить. В дверь без стука вошёл мужчина — высокий, с седыми бакенбардами и воспалёнными веками. Он был в охотничьей куртке, от него пахло порохом и осенним лесом.
— Я слышал, ты пригласила сыщика, — сказал он, не глядя на Василия. Голос — низкий, с хрипотцой, привыкший приказывать. — Зря, Лена. Зря. У нас свои скелеты, и чужим их трясти не позволено.
— Это Сергей Иванович Хованский, — представила Елена Всеволодовна с ледяной вежливостью. — Мой… деверь. Брат покойного мужа.
— И главный наследник, — усмехнулся Хованский. — Пока шкатулка не нашлась — главный. В ней ведь, Леночка, не только твои побрякушки. Завещание брата там. То самое, что ты объявила утерянным полгода назад. А теперь, гляди-ка, нашлось — и тут же пропало. Удобно, правда?
— Вон отсюда, — тихо сказала Елена Всеволодовна.
— А вот и нет. — Хованский подошёл к столу, тяжело опёрся на резную спинку кресла. — Я имею право знать, что за человек будет копаться в нашем грязном белье.
Он наконец повернулся к Василию. Изучил его лицо — спокойное, с родинкой над левой бровью, с тем особенным петербургским выражением, когда человек видел слишком много, чтобы удивляться. Спросил:
— Где ж таких, как вы, делают? В сыскной полиции, небось, отслужили? Или по объявлению?
Василий не торопился с ответом. Он давно усвоил: мужчины вроде Хованского — с бакенбардами и громким голосом — не выносят тишины. Она заставляет их говорить лишнее.
— Я начинал в Петербурге, — сказал он наконец, убирая книжку. — У пристава Шредера. Семь лет в сыскной. Потом ушёл в частную практику. Если вас интересует моя репутация — справьтесь у господина Суворина, я для него одно дельце вёл.
— Какое?
— Конфиденциальное, — мягко ответил Василий. — Как и это.
На самом деле история была проще и горше. Василий Всеволожский не по своей воле стал сыщиком. Отец его, мелкий почтовый чиновник из Коломны, спился, оставив вдову с тремя детьми. Василий, старший, пошёл в полицию из голода — там давали казённую квартиру и паёк. Он быстро оказался полезен: читать-писать умел, почерк имел каллиграфический, а главное — обладал той редкой способностью видеть детали, которые другие пропускали. Шредер, старый волк с Выборгской стороны, заметил это и стал брать с собой на выезды. А потом — убийство купца Елисеева, запутанное дело, где все улики вели на горничную, а Василий обнаружил след на дверной ручке, принадлежавший племяннику. Тот признался, но перед этим успел шепнуть в сыскном отделении: «Ты, Всеволожский, зря такой умный. Для таких, как ты, в Петербурге — дно канала».
