Дела — загадки детектива Василия Всеволожского - Кожедеев Владимир

Вскоре Шредера перевели, а Василию предложили «уйти по собственному». Он понял намёк и открыл контору на Литейном — сначала в полуподвале, потом, после громкого дела о подделке векселей, поднялся на второй этаж. К нему ходили купцы, адвокаты, иногда — испуганные жёны чиновников. Он брался за всё, кроме бракоразводных процессов: те напоминали о том, как его собственная жена, Надежда, ушла к инженеру путей сообщения, сказав на прощание: «Ты, Вася, любишь не меня, ты любишь чужие тайны».

Он и вправду любил. Тайны пахли по-разному: нафталином, страхом, чужими духами, иногда — просто пылью. Тайна усадьбы Хованских-Морозовых пахла гарью и старой обидой.

— Довольно, Сергей! — Елена Всеволодовна стукнула кулаком по столу. — Ты уже полгода живёшь здесь, пьёшь моё вино и ешь мой хлеб. Если шкатулка найдётся — получишь свою долю по завещанию. А нет — убирайся в свою Москву, там тебе самое место, среди купцов и проходимцев.

— Проходимцев? — Хованский расхохотался. — Это та, кто держит любовника в горничной, называет меня проходимцем?

— Не смей!

— А что? Думаешь, сыщик не узнает? — Он обернулся к Василию, глаза горели злым торжеством. — Знайте, господин Всеволожский: в этом доме все врут. Жена покойного — врунья. Племянница, что сидит в своей комнате и рисует виды кладбища, — тоже врёт. Даже дворецкий, который кланяется, а сам вас на кухне шапкой померял. Но больше всех врёт тот, кто шкатулку унёс. Потому что он — свой.

Василий молчал. В кармане его пальто лежала телеграмма, присланная Еленой Всеволодовной две недели назад. Он тогда ещё удивился: "Почему она выбрала меня? Сыщиков в Петербурге — дюжина". Теперь он начинал понимать. Ей нужен был не детектив. Ей нужен был свидетель. Или — дублёр. Кто-то, кто подтвердит её версию.

А может, наоборот — кто-то, кто найдёт правду, даже если она сожжёт всё имение дотла.

Василий подошёл к окну, посмотрел на тусклое пятно на стекле. Лес за окном смыкал ряды. Где-то там, в глубине, хрустнула ветка.

— Начнём с утра, — сказал он. — А пока — покажите мне комнаты всех, кто был в доме в ночь пропажи. И ту самую шкатулку — не саму, разумеется, но рисунок, если есть. Или описание.

— Рисунка нет, — ответила Елена Всеволодовна. — Зато есть тот, кто его может сделать. Моя племянница, Варвара. Она… странная девочка. Но рисует точно, как дагерротип.

— Где она?

— В синей гостиной. Только прошу вас… — Женщина запнулась, впервые за весь разговор. — Не пугайтесь. Она не всегда говорит то, что думает. Иногда — то, что видит.

Хованский сзади хмыкнул и, не прощаясь, вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.

Василий остался стоять у окна. На стекле — странное пятно ладони. В ушах — ссора, ещё не начавшаяся, но уже неизбежная. А впереди — девушка, которая рисует кладбища и говорит то, что видит.

В Петербурге, на Литейном, в его кабинете пахло кофе и воском для пола. Здесь пахло бедой.

Он пошёл в синюю гостиную, чувствуя спиной, как лес за окном делает ещё один шаг вперёд.

Глава 2. Странные символы

Кабинет оказался тесным, заставленным тяжёлой мебелью красного дерева — такие гарнитуры привозили из Петербурга в конце прошлого века, когда в усадьбах ещё не экономили на свечах и каминных поленьях. В воздухе пахло пылью, старым табаком (Хованский курил здесь, не спрашиваясь, Елена Всеволодовна уже махнула рукой) и ещё чем-то — сладковатым, нежилым, словно в комнате заперли букет гвоздик, а потом забыли вынести, и цветы сгнили в вазе, отравив воздух собственным тлением.

— Шкатулка стояла здесь, — Елена указала на пустое место на секретере, на потёртом сукне, где квадратным пятном темнел отпечаток дна. — На ночь я её запирала. С утра — нет. Ключ был при мне, в спальне, под подушкой. Я одна знала.

Она лгала. Василий понял это по тому, как быстро она говорила — слишком гладко, словно репетировала перед зеркалом. Опытный лжец всегда делает паузы, взвешивает слова. Неопытный — торопится, боится, что его перебьют, и потому сыплет подробностями, словно горохом.

— Вы одна? — переспросил он, опускаясь на корточки перед секретером. Пол был паркетный, штучный, с геометрическим рисунком «дворянский ромб». Замок секретера — врезной, английской работы, с секретной защёлкой. На нём не было ни царапин. На внутреннем ящике, куда, по словам хозяйки, она прятала ключ «иногда, когда кажется, что за мной следят», — тоже. Следов отмычки не осталось. Следов плоскогубцев — тоже. Значит, либо вор знал код защёлки (что маловероятно: такие замки ставили на заказ, и мастер был один, умер пять лет назад в Царском Селе от чахотки), либо ключ всё-таки украли, пока хозяйка спала, а потом вернули на место.

— Кто знал, где ключ? — повторил он, поднимаясь.

Елена Всеволодовна помедлила. В этом молчании уместилось больше, чем в любом признании.

— Я. И… — она сглотнула. — Ольга, экономка. Она ведёт хозяйство, стирает бельё, убирает в кабинете иногда, когда я прошу. И… сын, Максим. Но Максим не стал бы воровать у матери. Он не такой.

— Вы сказали «не такой». — Василий стряхнул пылинку с колена, задержал взгляд на хозяйкиных руках — дорогой перстень с сапфиром сидел криво, словно она крутила его нервно, когда волновалась. — А какой он?

Вместо ответа Елена Всеволодовна отвернулась к окну. Спина её, прямая, корсетная, вдруг стала хрупкой, почти девичьей. В отражении стекла Василий увидел, как она закусила губу — эту ужимку он хорошо знал: так женщины скрывают слёзы, когда позор перевешивает боль.

— Максим — мой единственный сын, — произнесла она глухо. — От первого брака, с Хованским. Покойным. Ему двадцать три. Учился в Петербурге, на юридическом. Не кончил. Связался с… дурной компанией. Картёжники, знаете? И одна девица из Лиговки, которая обещала ему золотые горы, а сама вытащила из него всё до копейки. — Она резко обернулась, и голос её зазвенел: — Но он не вор! Он шалопай, транжира, но не подлец. Это я вам как мать говорю.

Матери говорят так всегда, подумал Василий. И всегда ошибаются, когда речь идёт о сыновьях.

Он не стал спорить. Вместо этого подошёл к окну — к тому самому, где тускло блестело странное пятно. Теперь, при дневном свете (неуверенном, больном свете петербургского сентября, который пробивался сквозь мелкую расстекловку жёлтыми ломтями), пятно оказалось не пятном вовсе. А чем-то иным, что заставило даже бывалого сыщика замереть.

На нижней створке окна, на высоте примерно трёх вершков от подоконника, кто-то выцарапал знаки. Не буквы, не вензеля. Мелкие, почти ювелирной работы, тонкие линии — словно их делали не ножом, а иглой или костяной спицей, дюйм за дюймом, с ожесточённым терпением. Но самое странное: царапины были не снаружи, где их мог оставить случайный прохожий или забредший из леса бродяга, а изнутри кабинета. Кто-то стоял здесь, в этой комнате, и методично выводил на стекле символы.

Один напоминал перевёрнутую звезду — те, что рисовали в гроссбухах масонов, о которых Василий читал в нелегальных брошюрках, продававшихся на Апраксином дворе. Другой — стилизованное древо с тремя корнями, уходящими в разные стороны. Третий — круг, пересечённый двумя зигзагами, похожий на молнию в миниатюре. И четвёртый, самый крошечный, почти стёршийся от времени или влаги: тройной узел без начала и конца.

— Это вы сделали? — спросил он, резко повернувшись к Елене Всеволодовне.

— Что? — Она подошла ближе, и в тот миг, когда её взгляд упал на стекло, лицо её сделалось белым, как кожаные корешки на полках кабинета. — Нет. Я… я никогда этого не видела. Что это?

Василий не ответил. Он опустился на одно колено, достал из кармана лупу — карманную, в никелированной оправе, подарок Шредера перед самой отставкой. Рассмотрел царапины. Глубина — равномерная, нажим — уверенный, без дрожи. Правша. Рост — чуть выше среднего: линии выведены на уровне груди, если наклоняться вперёд. Почерк — нервный, но твёрдый. Не новичок. И не глупец: царапал стекло не для красоты, а для чего-то иного, возможно, страшного.