Дела — загадки детектива Василия Всеволожского - Кожедеев Владимир

Василий сел на стул, который Максим подвинул носком сапога, и первым делом оглядел стол. Бутылка французского коньяка «Camus» — недопитая, но этикетка свежая, значит, куплена в последние дни. Пепельница, полная окурков папирос «Тройка» — дешёвых, не по карману барину. Письмо на розовой бумаге, разорванное пополам, но потом склеенное — видимо, передумал уничтожать. Василий заметил несколько фраз, проступавших сквозь слепленные края: «…ты обещал, Максим, а теперь я жду ребёнка…», «…если не заплатишь три тысячи, напишу твоей матери…», «…я знаю про ту ночь, знаю про шкатулку…»

— Мать зря вас наняла, — бросил Максим вместо приветствия. Он не сел, ходил по комнате, заложив руки за спину. — Полиции хватило бы. У них опыт, связи, методы.

— Полиция ушла с пустыми руками, — заметил Василий, закрывая записную книжку. — Через два дня, подписав акт о «краже без взлома при неясных обстоятельствах». Пристав Зуев — человек старой школы: не любит, когда пропадают вещи в домах, где все друг друга знают. Он сказал вашей матушке дословно: «Ищите своих, барыня. Свои и украли». Так что я — последняя инстанция, Максим Сергеевич. Вы же читали газеты? Двенадцать раскрытых дел за полтора года. Двенадцать.

Максим остановился. Взглянул исподлобья — испуганно, но с примесью того мальчишеского любопытства, которое в иных обстоятельствах могло бы сойти за дружелюбие.

— Двенадцать? И все — в Петербурге?

— И в Петербурге, и окрестностях. — Василий не любил хвастаться, но в этом деле нужен был авторитет. Слишком многие врали. — Дело фон Дервиза о подлоге векселей слышали? Моё. А история с пропажей бриллиантов у княгини Щербатовой? Тоже моя. Княгиня потом прислала мне серебряный портсигар с вензелем. Я его, правда, не ношу — тяжелый.

Он говорил и одновременно следил за руками Максима. Те продолжали теребить ремень — дёргать пряжку, ослаблять, затягивать снова. Классический тик. Тик, который появляется у людей, оказавшихся под давлением. Исчезает, только когда они признаются. Или, когда лгут так искусно, что сами начинают верить в собственную ложь.

— А вы где были в ночь пропажи? — спросил Василий. Вопрос прозвучал буднично, как о погоде. — Третьего сентября, с вечера до утра.

Максим замер. На секунду — незаметную для непосвящённого, но сыщик с семилетним стажем разглядел, как расширились зрачки. Потом молодой человек рассмеялся — наигранно, громко, и в этом смехе послышалось что-то от того сладковатого запаха, которым был пропитан кабинет внизу.

— В городе, — бросил он, отворачиваясь к окну. — У приятелей. Хорошая компания, ресторан, девушки. Стандартный петербургский вечер. Денег, правда, потратил много — мать будет ругаться. Но зато повеселился.

— У каких приятелей? — Василий не повышал голоса. Говорил тихо, почти ласково — так разговаривают с испуганными детьми или с ранеными зверями. — Назовите фамилии. Имена. Адреса. Я проверю — у меня, знаете, есть связи в городском полицейском управлении. Бывшие коллеги не забывают.

Максим замялся. Слишком явно. Слишком долго для человека, который действительно провёл ночь в компании.

— Не помню фамилий, — выдавил он наконец. — Мы встретились случайно, в трактире на Лиговке. Выпили, поехали к одной девице. Адреса не знаю. Имён тоже. Бывает же такое, господин сыщик?

— Бывает, — согласился Василий. — Только обычно те, кто не помнит имён, помнят приметы. Рост, цвет волос, особые приметы. Шрам, например. Или хромота. А вы, Максим Сергеевич, не помните ничего. Почему?

— Потому что пил много! — взорвался молодой человек. Он резко обернулся, и в его глазах Василий увидел не только злость, но и страх — настоящий, животный, который невозможно сыграть. — Пил и забыл. Какое вам дело? Вы ищейка, вот и ищите! А если вам не нравится, как я отвечаю, — можете убираться в свой Петербург, к своим княгиням и портсигарам!

Он вскочил, опрокинув стул. Но Василий не шелохнулся. Сидел, сложив руки на коленях, и смотрел спокойно, как смотрит врач на пациента, у которого начинается припадок.

— Не помните фамилий, — повторил он, не обращая внимания на вспышку. — Не помните лиц. Не помните адресов. Но при этом — вот что интересно — ваши сапоги в грязи. Осенней. Свежей. А у нас, Максим Сергеевич, три дня не было дождя. Только вчера к вечеру, часов с семи, началась морось. И если вы были в городе — как вы объясните грязь на подошвах? В Петербурге мостовые, там лужи, но грязь — иная: серая, маслянистая, с примесью угольной пыли. А у вас — чёрная, жирная, с кусочками прелых листьев. Садовая. Усадебная. Вы ходили по саду вчера ночью.

Максим побледнел. Побледнел так, что веснушки, которых прежде Василий не замечал, проступили на лице яркими рыжими пятнами.

— Я… — начал он и запнулся. Потом выдохнул, сел на край кровати, опустил голову. — Я ходил. В сад. Около полуночи. Но не за шкатулкой.

— А за чем?

— Я хотел посмотреть, не бродят ли воры. Или кто. Я слышал шаги в доме. Ночью. Когда все спали. Кто-то ходил по коридору второго этажа. Медленно. Останавливался у каждой двери. Я выглянул — никого. Только тень на стекле внизу. На окне кабинета.

— Какая тень?

— Не знаю. — Максим поднял глаза. В них была мука — неподдельная, тяжёлая, которая бывает только у людей, столкнувшихся с чем-то, для чего у них нет слов. — Длинная. И какая-то… не такая. Она не лежала на стекле, а стояла. Понимаете? Как живая. И там, где она касалась рамы, что-то блестело. Как глаза. Я испугался и убежал. Вот и всё.

Василий молчал, обдумывая услышанное. Шаги. Тень. Блеск. Если Максим не врёт — а он, кажется, не врал в этот раз, слишком уж естественен был его ужас, — то в доме в ночь пропажи был кто-то ещё. Кто-то, кого не заметили. Или кто-то, кого не хотят замечать.

— Вы сказали «все спали». — Василий взял со стола разорванное письмо, повертел в руках, положил обратно — небрежно, будто оно не имело значения. — А вы сами почему не спали?

— А вы не догадываетесь? — Максим горько усмехнулся, кивнув на письмо. — Лиза. Невеста. Точнее — бывшая. Пишет, что ждёт ребёнка. Требует три тысячи. И угрожает… она знает про шкатулку. Я не понимаю — откуда. Но знает.

— Что именно знает?

— Что там не только драгоценности. И не только завещание. Там… — Максим замялся, словно споткнулся о собственные слова. — Там письма. Моего отца. Его брату. Старые. Мать говорит, что они ничего не значат, что это бредни больного человека. Но Сергей Иванович, дядя, думает иначе. Он считает, что в этих письмах — доказательства. Кто-то из Хованских… не умер. А выжил. И живёт среди нас.

В дверях, прежде чем Василий успел задать следующий вопрос, снова возникла Ольга — неслышно, как рыба из глубины, как тень, не имеющая хозяина. Она стояла на пороге, сложив руки на груди, и её прозрачные глаза перебегали с Василия на Максима и обратно.

— Игорь пришёл, — сказала она сухо. — Садовник. Говорит, вы хотели его видеть.

— Хотел, — ответил Василий, поднимаясь. — Пригласите его в кабинет. И передайте Елене Всеволодовне: я буду задавать вопросы всем, включая прислугу. Если кто-то откажется отвечать — я уеду, а дело передам в сыскное отделение. Там разговор будет другой.

Ольга кивнула и исчезла. Максим проводил её взглядом, полным странной смеси ненависти и восхищения.

— Она давно здесь, — сказал он тихо. — Ольга. Ещё при деде. Знает всё. Каждый угол, каждый подпол, каждый тайник. Если бы она захотела украсть шкатулку — украла бы. И никто бы не нашёл концов.

— Вы думаете, это она?

— Я думаю, — Максим подошёл к столу, налил коньяка в гранёный стакан, выпил залпом, не закусывая, — что в этом доме все — воры. Одни крадут деньги, другие — тайны, третьи — чужие жизни. А шкатулка — просто предлог.

В кабинете Василия уже ждали. Игорь, садовник, оказался мужчиной неопределённого возраста — могло быть и сорок, и пятьдесят пять, и шестьдесят. Лицо его, изрытое оспинами, напоминало карту старой войны, а руки — землистые, с чёрной каймой под ногтями — лежали на коленях неподвижно, как мёртвые крабы. Одет он был в стёганый ватник, перетянутый верёвкой, и картуз с надорванным козырьком.