Дела — загадки детектива Василия Всеволожского - Кожедеев Владимир

На вопросы отвечал односложно: «да», «нет», «не знаю», «не видел». Но когда Василий спросил, что он делал в ночь пропажи, Игорь вдруг усмехнулся — широко, безрадостно, обнажив жёлтые, редкие зубы.

— Работал в дальнем конце сада. Готовил яблони к зиме. Побелку делал, ветки сухие обрезал. А вы думаете — грабил?

— Я ничего не думаю. — Василий перелистнул страницу. — Я проверяю факты. Кто-нибудь вас видел? Горничная, кучер, ночной сторож?

— Ночью? — Игорь пожал плечами, и в этом пожатии было столько равнодушия, словно речь шла не о пропаже, а о вчерашнем супе. — Луна была. Полная, яркая. Деревья — как свечи. Земля — белая. И тени. Много теней. Может, кто и видел. Может, и нет.

— Вы говорите загадками, Игорь. — Василий отложил карандаш. — А я не люблю загадок. В них теряется истина.

— А истины нет, — ответил садовник, поднимаясь. — Есть только то, что мы видим. Я видел — человек ходил вокруг кабинета. Ночью. В плаще. Низкий, коренастый. С клюкой. Я окликнул — не обернулся. Сгинул в кустах. Может, призрак. Может, вор.

— Почему не сказали полиции?

— А кто меня спрашивал? — Игорь усмехнулся снова. — Полиция приехала, с умным видом ходила, а на прислугу даже не глянули. Потому что мы — не люди. Так, фон. Вот я и молчал. А вам — сказал. Потому что вы спросили.

Он вышел, не дожидаясь разрешения. Василий некоторое время сидел неподвижно, перебирая в уме услышанное. Садовник с оспенным лицом. Низкий, коренастый человек с клюкой. Тень на стекле. Шаги в коридоре. И лес, который подступает к дому всё ближе, словно хочет поглотить его целиком.

Он вернулся в кабинет. Снова осмотрел окно. Вынул из кармана лупу и принялся изучать царапины — символы, которые так встревожили Елену Всеволодовну.

Перевёрнутая звезда. Древо с тремя корнями. Молния, вписанная в круг. Тройной узел.

Василий поднял голову и посмотрел на хозяйку, которая стояла у порога, бледная, сжимая в руках платок.

— Елена Всеволодовна, — сказал он негромко. — Эти символы — не случайные. Это не магические знаки, не детские каракули. Они похожи на геральдические. На родовые метки. Те, которые в старину вырезали на надгробиях или на дверях опочивален, чтобы уберечь дом от зла. Кто жил в этом доме до вас? До Хованских? И почему никто не снял эти знаки за сто лет?

Хозяйка помолчала долго. Взгляд её ушёл в сторону — туда, где в углу кабинета стоял тёмный шкаф с книгами, а за шкафом темнела узкая дверь, запертая на засов.

— Дворянский род Хованских, — произнесла она наконец тихо, словно боялась, что стены услышат. — Основатель усадьбы, Пётр Алексеевич Хованский, построил её в 1812 году, после войны. Он был масоном. Говорят, состоял в ложе «Умирающий сфинкс». В подвале у него была тайная комната, где они собирались. После его смерти здесь случилось… нехорошее. Убили его дочь, Елизавету. Зарезали в собственной спальне. Дело не раскрыли. Но на стенах — нашли знаки. Такие же. Стекло тогда заменили, но через год знаки появились снова. И так — каждый раз. С тех пор дом считается… — она запнулась, подбирая слово, — неспокойным.

— И никто с тех пор не интересовался? — спросил Василий, хотя ответ уже знал.

— А зачем? — Елена криво улыбнулась, и в этой улыбке было что-то обречённое, безнадёжное, свойственное людям, которые живут с тайной слишком долго. — Хованские почти вымерли. Остались мой покойный муж, его брат Сергей да Максим. Но, может, и не вымерли… Этого никто не знает. В семейных бумагах говорится, что у Елизаветы был жених, тайный, низкого происхождения. И что она ждала от него ребёнка. Когда её убили — ребёнок исчез. То есть — родился, но его украли. Или спрятали. И никто не знает, где он и жив ли.

Василий подошёл к стеклу. Пальцем — не касаясь, только на расстоянии — обвёл один из символов. Перевёрнутое древо с тремя корнями.

— Если этот человек жив, — сказал он задумчиво, — и если у него есть потомки… то у них, возможно, есть права на наследство. На этот дом. На землю. На усадьбу. И на шкатулку, в которой хранится завещание.

Елена Всеволодовна молчала. Но в её молчании Василий прочёл всё: страх, стыд, и — главное — подтверждение. Она знала. Знала с самого начала.

— Я берусь, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Но вы будете отвечать на все мои вопросы. Без утайки. Без этих ваших «семейных тайн» и «материальной ценности не представляет». Если я пойму, что вы снова лжёте — я уйду. И заберу свои выводы с собой. А выводы будут не в вашу пользу. Вы понимаете?

Елена Всеволодовна кивнула. Но Василий видел — она снова соврала. Не о шкатулке. О чём-то большем. О том, что лежало на дне этой истории, как камень на дне колодца.

За окном серел сентябрьский вечер. Из сада тянуло прелью и сыростью. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, раздался женский плач — глухой, отчаянный, тут же смолкший, словно его задушили подушкой.

Василий взял со стола свечу, зажёг от камина и двинулся к той узкой двери, что темнела за книжным шкафом. Пора было узнать, что скрывают стены этого дома.

И кто в них живёт.

Глава 4. История, которая не лежит на поверхности

Ночь прошла беспокойно. Василий спал урывками — на жёстком диване в комнате для гостей, которую отвела ему Елена Всеволодовна. Дом дышал. Он буквально дышал — старческими половицами, которые вздыхали под тяжестью невидимых шагов; печными трубами, в которых ветер выводил заунывные рулады; стенами, хранившими тепло давно угасших каминов. Под утро ему приснился Петербург — Литейный проспект, моросящий дождь, знакомая вывеска «Частное сыскное дело. В. Всеволожский». Но вместо двери в контору была чугунная решётка Летнего сада, а за решёткой — женщина в белом, которая манила его пальцем, и на стекле её кареты проступали те самые символы: звезда, древо, молния, узел.

Проснулся он в поту, с колотящимся сердцем. За окном серел рассвет — скупой, петербургский, без надежды на солнце. Дождь перестал, но воздух был тяжёлым, насыщенным влагой и запахом прелых листьев.

Наскоро умывшись ледяной водой из рукомойника (в усадьбе не было даже примитивного водопровода — только колодец и медные рукомойники, какие Василий помнил ещё по детству в Коломне), он спустился в столовую. Длинный стол, накрытый на десять персон, пустовал. Лишь на одном конце сидела Елена Всеволодовна с чашкой кофе и раскрытой газетой.

— Вы рано, — заметила она, не поднимая глаз.

— Привычка. — Василий взял с подноса бутерброд с ветчиной и откусил — хлеб оказался чёрствым, а ветчина пахла коптильней, будто её заготовили ещё прошлой зимой. — Сегодня мне нужно в город. В архив.

— Зачем? — Елена Всеволодовна отложила газету. Взгляд её был настороженным, как у кошки, почуявшей чужого на своей территории.

— Хочу узнать историю этого дома. Ту, которая не лежит на поверхности. Вы говорили об убийстве дочери Хованского. Но не назвали имени. А без имени — как без ключа.

— Анастасия, — тихо сказала Елена. — Её звали Анастасия. Ей было девятнадцать. Убили в саду, в два часа ночи, накануне её свадьбы.

— С кем?

— С молодым человеком из Петербурга. Не из нашего круга. Отец был против, но она настояла. А потом…

— Что потом?

— Потом её нашли с ножом в груди. А жених исчез. Его искали, но так и не нашли. А через год объявился — в Петербурге, женатый на другой. Следствие закрыли за отсутствием состава преступления.

Василий допил кофе. Горький, жидкий, с примесью цикория — здесь экономили на всём, даже на еде.

— Вы верите в призраков, Елена Всеволодовна?

Вопрос застал её врасплох. Она поморщилась, как от зубной боли.

— Я верю в то, что вижу. А видела я эту тень. И не один раз. Она появляется у окна кабинета в ночь на третье сентября. Каждый год. В ту самую ночь, когда убили Анастасию. И в этом году… шкатулка пропала именно в эту ночь. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Что призрак украл бриллианты? — Василий усмехнулся. — Простите, но я человек земной. Призраки не крадут. Призраки — это совесть. Или страх. Или память. А крадут всегда живые.