Дела — загадки детектива Василия Всеволожского - Кожедеев Владимир

— Кто там?

— Ольга, — раздался приглушённый голос. — Барин, вставайте. Елена Всеволодовна велела передать: все соберутся в гостиной к девяти часам. Будет разговор.

— Какой разговор?

— Тот, что вы затеяли, — ответила экономка и удалилась, не добавив ни слова.

Василий взглянул на карманные часы — цепочка серебряная, с гравировкой «За усердие», подарок Шредера после дела Елисеева. Половина восьмого. Он нехотя вылез из-под одеяла, умылся ледяной водой из рукомойника (трубы в усадьбе провели только в кухню и ванную Елены Всеволодовны, до гостей руки не дошли), натянул чистое бельё и тот же сюртук — правда, вычищенный щёткой, которую предусмотрительно оставил на стуле.

В гостиной было натоплено — камин пылал так, что потрескивали поленья, и воздух пах берёзовым дымом и воском. Мебель — тяжёлая, краснодеревная, с инкрустацией — стояла ровными рядами, как солдаты на смотре. Картины на стенах изображали охотничьи сцены: борзые, растерзанные зайцы, всадники в зелёных мундирах. Василий не любил охоту — слишком много смерти для одного полотна.

Елена Всеволодовна уже была там. Стояла у камина, сложив руки на груди, и смотрела на огонь с таким видом, будто он был её последним союзником. На ней было тёмно-зелёное платье с высоким воротником, волосы убраны в тяжёлый пучёк, ни единой седой пряди — крашеная, догадался Василий. Крашеная и тщательно уложенная, чтобы никто не догадался о возрасте. Всё в ней было крашеным: и лицо — тонкий слой румян, и губы — чуть тронуты кармином, и даже руки — унизанные кольцами с бирюзой, которая не шла к её бледной коже.

Максим сидел в кресле у окна, откинувшись на спинку и закрыв глаза. На вид ему было не двадцать три, а все тридцать пять — темные круги под глазами, небритая щетина, галстук повязан кое-как. Он держался похмельным, но трезвым — вчерашний скандал, видимо, сделал своё дело, вытряхнув из него остатки хмеля. Рядом с ним на столике стоял стакан с водой и пузырёк с аспирином.

Ольга замерла у двери, как изваяние — прямая, чёрная, с руками, сложенными на животе. Её прозрачные глаза перебегали с одного лица на другое, но ни на ком не задерживались дольше секунды. Игорь пришёл последним, волоча ноги и избегая смотреть на детектива. Он встал у порога, снял картуз и принялся мять его в руках, выжидая.

— Благодарю, что собрались, — начал Василий, когда все расселись. Он не сел сам — ходил по ковру взад-вперёд, заложив руки за спину. Эта манера, выработанная годами допросов, заставляла подозреваемых нервничать. Когда следователь движется, ему легче ловить взгляды. — Я проверяю алиби. Каждое. Досконально. Потому что в ночь пропажи шкатулки здесь, в этом доме, находились только свои. Чужих не было. Или — почти не было.

— Откуда вы знаете? — спросил Игорь, не поднимая глаз.

— Дорога от станции до усадьбы — единственная. В ту ночь никто не проходил, потому что за день до этого размыло мост через ручей. Ефим, ваш кучер, подтвердил. Он пытался проехать в ночь убийства — не смог. Так что либо вор — свой, либо он умеет летать.

Никто не улыбнулся.

— Начнём с вас, Максим Сергеевич, — Василий остановился напротив молодого человека. — Вы сказали, что в ночь пропажи были в городе у приятелей. Играли в карты до двух часов ночи. Назовите их.

Максим открыл глаза. В них была усталость — глубокая, вековая, какая бывает у стариков, а не у двадцатипятилетних.

— Сергей Львов, — произнёс он, словно выдавливая из себя зуб. — И Дмитрий Белоголовцев. Мы играли в преферанс. Я проиграл. Сильно.

— В карты? — Василий достал блокнот, раскрыл на нужной странице, провёл пальцем по своим вчерашним пометкам. — Интересно. А я был в городе вчера. Наводил справки. Сергей Львов, как мне сказали, уехал в Москву за неделю до пропажи. А Дмитрий Белоголовцев лежал в больнице с воспалением лёгких — и, говорят, совсем плох. Выходит, вы играли с призраками?

Максим побледнел. Побледнел так, что его щетина стала казаться чёрной на белом фоне.

— Я… я ошибся, — выдавил он, отводя взгляд. — Это были другие.

— Другие? — Василий не повышал голоса, наоборот — говорил тише, ласковее, что всегда пугало подследственных больше крика. — Отлично. Назовите их фамилии.

— Не помню.

— Не помните? — Василий закрыл блокнот, сунул в карман. — Вы проиграли крупную сумму — сколько? Три тысячи? Пять? И не помните, кому?

— Я не помню имён! — взорвался Максим, вскакивая с кресла. — Мы встретились в ресторане «Метрополь», пили, потом поехали в гостиницу, там и играли. Я был пьян! Очень пьян! А наутро проснулся в номере один, денег не было, и даже визитной карточки никто не оставил. Какое вам ещё нужно алиби?

— То, которое можно проверить, — спокойно ответил Василий. — Служащие «Метрополя» вас не помнят. Я звонил оттуда вчера. И в гостинице «Московская» вас тоже не видели. Вы были в городе, Максим Сергеевич, или вы лжёте?

Максим опустился обратно в кресло, как подкошенный. Взял стакан с водой, выпил залпом, поставил так, что стекло звякнуло.

— Я был здесь, — сказал он тихо. — В саду. Гулял. Не спалось. Но я не заходил в кабинет! Клянусь! Я только ходил по дорожкам, курил, думал. Письмо от Лизы… вы его видели. Оно меня доконало. Я не мог спать.

— Кто-нибудь вас видел?

Максим поднял голову. Взгляд его упал на Игоря — садовник стоял у двери, низко опустив голову, и его картуз, который он продолжал мять, превратился в бесформенный ком тряпья.

— Игорь видел! — выкрикнул Максим, ткнув в садовника пальцем. — Он тоже был в саду. Я его видел у старой липы. Он что-то делал под деревом — копал, кажется. Я окликнул, но он не ответил. Испугался и ушёл.

— Врёте, — прошипел Игорь, поднимая голову. В его оспенном лице, обычно бесстрастном, проступило что-то звериное. — Я вас не видел. Ни у какой старой липы. И вообще, я работал в дальнем конце сада, у пруда. Откуда мне знать, где вы шатались со своей тоской?

Василий перевёл взгляд на садовника:

— Вы, Игорь, вчера сказали, что спали. Сказали: «Спал, собаки лаяли, больше ничего». А сегодня вы говорите, что работали в дальнем конце сада. Как это понимать?

Игорь набычился, сжал картуз в кулаке.

— Я работал до полуночи. Обрезал яблони, готовил их к зиме. А после спал. Часов до двух меня в саду не было. Следы мои, которыми вы тычете, — от той работы. А не от грабежа.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы были в саду до полуночи?

— Ольга, — неожиданно сказал садовник. — Она выходила на крыльцо. Около часу. Я видел её тень в свете луны. Длинную такую, прямую. Она стояла и смотрела в мою сторону. Я даже рукой помахал — не ответила. Ушла в дом.

Все взгляды обратились к экономке. Ольга стояла неподвижно, как деревянная кукла — ни мускул на лице не дрогнул. Только пальцы, сложенные на животе, сжались в замок — тот самый, который Василий уже заметил при первой встрече.

— Я была в своей комнате, — произнесла она ледяным, почти механическим тоном. — После одиннадцати я не выхожу. Кому-то могло показаться. Тени бывают обманчивы. Особенно при луне.

— Вы врёте! — вмешалась Елена Всеволодовна, не выдержав. Она сделала шаг вперёд, и пламя камина отразилось в её глазах двумя маленькими факелами. — Я сама видела вас ночью. Возле кабинета! Выходила из спальни попить воды и увидела в окно коридора — вы шли к кабинету. Я не обозналась!

Тишина стала плотной, как вода в пруду. Слышно было, как потрескивают поленья и где-то в глубине дома скрипит половица под чьей-то осторожной ногой.

— Зачем вы ходили к кабинету, Ольга? — спросил Василий тихо, почти ласково.

— Я не ходила, — ответила экономка, и голос её был ровен, как струна. — Елена Всеволодовна обозналась. Или намеренно лжёт.

— Как вы смеете! — воскликнула хозяйка, и румянец выступил на её щеках поверх румян — живой, настоящий, от гнева.

— А вы как смеете подозревать меня? — Ольга впервые повысила голос. В нём зазвенело что-то — не истерика, нет, а многолетняя, копившаяся годами обида. — Я служу этому дому двадцать пять лет! Я знаю каждый угол, каждый подпол, каждую половицу, которая скрипит! Моя мать служила здесь, моя бабка родилась в этой усадьбе! А вы, Елена Всеволодовна, — пришлая! Выкупили имение за бесценок, когда Хованские разорились, потому что умеете считать деньги, а не потому, что любите эту землю! Вам ли не знать, что здесь не всё чисто? Что за стенами этого дома — тайны, которые страшнее ваших бриллиантов?