Добыча лорда Эндрю Грегори (СИ) - Ром Полина

Моё платье было из той же самой бежевой мягкой ткани, но сверху, чтобы слегка польстить деревенским хозяйкам, я надела белый передник, расшитый по низу коричневыми полосами. Именно так оформляли праздничную одежду местные женщины: простое платье, а поверх — белый передник, расшитый по низу узкими шёлковыми лентами разных цветов.

Конечно, дома такое не носили и передники эти берегли, передавая от матери к дочери, так что у каждой девушки в приданом обязательно лежала такая праздничная одежда. Мой костюм одновременно и соблюдал местные традиции, и отличался от их платьев более дорогой тканью и тонкой, едва заметной золотой искоркой, поблёскивающей на коричневых полосках: золотой нитки ушло всего ничего, а смотрелось очень нарядно.

Раньше, лет десять назад, у селян был общинный дом, где они справляли праздники. Но однажды летом был пожар, а выделять дерево на постройку нового дома прежний хозяин отказался, потому праздновали селяне теперь не все вместе, а в нескольких самых больших домах. Однако встречать нашу карету вышло всё село. Появление четырёх коров, одна из которых была беременна, встретили радостными воплями и низкими поклонами.

Разумеется, нас привели в дом старосты. Дядька Джон, преисполненный важности от того, что его гостем является сам барон, без конца поправлял обхватывающий пузико кушак, украшенный такими же полосками, как и фартук его жены. Достаточно богатый стол был накрыт в избе, а вот танцевальную часть вечера предполагалось перенести во временно освобождённый обширный сарай при доме.

На столе красовались миски с квашеной капустой и солёными рыжиками, прямо на деревянной доске — щедро порубленный ломоть свиного сала, слева и справа от которого тянулись дорожки чесночных зубчиков. Овощи меня удивили. Почему-то здесь их предпочитали использовать целиком, и сейчас на столе исходили паром здоровенные глиняные миски, заполненные небольшими варёными свёколками, варёной же морковью и горячими, лопнувшими при варке картофелинами, показывающими сахаристую мякоть. Яйца горками лежали в плетёнках вдоль всего стола, миски с солёными огурцами украшали почищенные четвертушки репчатого лука, и гости, вежливо стоящие вдоль стен, нервно сглатывали слюну: с утра ещё никто не ел.

Встают крестьяне привычно рано, но в праздничный день во всей деревне никто не попробует ни крошки: мужчины заняты тем самым обрядом с курицей, а женщины готовят столы и пекут хлеба. Так что, проведя нас в избу, хозяйка незаметно выскользнула и вернулась спустя несколько минут, неся на вытянутых руках большое деревянное блюдо с огромным ржаным караваем. На каравае вверху было сделано углубление, куда вставлялась маленькая солонка с горкой соли.

Сдвинув миски, староста подсуетился и помог жене поставить передо мной свежеиспечённый хлеб, пахнущий одуряюще вкусно. Все гости, что были приглашены в дом старосты — самые справные хозяева деревеньки, — придвинулись плотнее к торцу стола, наблюдая, как старостиха с поклоном вручает мне приличных размеров тесак.

— Ото ж, значицца, госпожа, не побрезгуйте нашею пищей и сами гостей оделите, кому сколь изволите… — произнося эту прочувствованную речь, дядька Джон так напрягался от возложенной на него высокой миссии по приему дорогих гостей, что по виску его сбежала крупная капля пота, затерявшись где-то в бороде. Он рукавом утёр лоб и вопросительно уставился на меня.

Кажется, даже стоящий рядом Эндрю оценил всю ответственность мгновения: он легко прикоснулся к моему локтю, как бы давая мне понять, что он рядом и волноваться не нужно. Люди вокруг смотрели с каким-то напряжением, а я не слишком представляла, нужно ли убирать солонку. Решив, что раз этого никто не сделал, то и я не стану, принялась резать каравай так, как режут торт.

Тёмная корочка хрустела под лезвием, но хлеб действительно был великолепен — он сжимался от давления, но почти сразу же упруго распрямлялся, — и я отрезала каждому гостю по треугольному куску хлеба. Запах был настолько силён и вкусен, что даже у меня, не знавшей настоящего голода, набежала слюна.

Однако гостей в небольшой дом было втиснуто много, и я только работала ножом, передавая ломти Эндрю, который и вручал их селянам, соблюдая некую социальную иерархию: первым свой кусок получил дядька Джон, а вторым, невзирая на удивлённое гудение гостей, вовсе не следующий справный хозяин, а жена дядьки Джона. Мы даже имени её не знали, так как сам староста обращался к ней словом «жонка», но я вполне оценила этот жест мужа. Он как бы подчёркивал, что жена следует сразу же за мужем и никакие важные гости не могут стоять выше хозяйки.

Жена старосты смутилась, но хлеб приняла с благодарностью и поклоном, а отойдя в сторону, смахнула набежавшую слезу. Похоже, для неё это вот признание её статуса и заслуг в появлении каравая на столе выглядело неожиданным. Дальше Эндрю так и делал: сперва хлеб получал муж, а следом — его жена.

Наконец остался только большой кусок той самой серединки с солонкой, вокруг которой всё уже было обрезано. Получился такой немного ребристый цилиндр, который я разрезала ровно пополам и сделала шаг в сторону. Эндрю с улыбкой протянул мне половину этого хлеба. После этого все зашумели, загомонили и стали рассаживаться за стол.

Мы с мужем сидели как новобрачные — по центру торца. Сбоку от Эндрю восседал староста, а слева от меня — Салли, жена старосты. Никаких особо прочувствованных речей не было, прислуживали за столом старшая и средняя дочки, они же и вынесли на стол кувшины с потрясающим яблочным сидром.

Гости ели в охотку, но явно чувствовали себя несколько скованно из-за нашего присутствия, потому разговоры вели шёпотом, и первое время за столом слышалось только сопение и невнятное бормотание. Однако и щедрая еда, и лёгкий газированный сидр делали своё дело, и настроение гостей быстро поднималось. Уже через полчаса изба гудела от восторженных голосов. Впрочем, стол был настолько обильный, что пьяных не было. После той закуски, что стояла на столе, подали обжигающе горячую уху, и на каждую семейную пару была выделена глубокая миска. Только нам с Эндрю, как гостям, подали отдельные.

Пока мужчины обсуждали урожай и постройку будущего коровника, я тихонько переговаривалась с Салли. Женщина стеснялась и боялась сказать что-то не так, но сидр помог и ей, и мне почувствовать себя комфортнее, снимая часть социальной разницы между нами. Через некоторое время мы вполне дружелюбно делились рецептами и обсуждали хозяйственные проблемы. А ещё Салли очень благодарила за подарок:

— А прошлу зиму, миледи, шестеро душенек невинных схоронили. Не то чтобы голод сильный был, а только ведь дитё без молока худым да болезным растёт, а с хлеба у мамок молока мало было. Вот и не уберегли матеря деток…

За столом сидели очень долго, но в первых же лёгких сумерках в сарай начала собираться местная молодёжь. Музыканты с каким-то кошмарным инструментом типа волынки, парой непонятных дудочек и неким подобием барабана принялись играть нечто ритмичное. Разумеется, со стола им было вынесено и по стакану сидра, и по куску хлеба с салом, но перерывы они делали нечасто, так что праздник вполне удался.

Даже я с разрешения мужа прошла этакий круг почёта вместе со старостой. Два шага вприпрыжку, поклон партнёру, и снова два шага вперёд вдоль столпившихся у стен гостей. Почему-то этот мой неуклюжий танец вызвал бурный энтузиазм у старшего поколения: они побросали остатки еды за столом и один за другим, подхватывая своих жён, вышли танцевать.

Уезжая с праздника, я сняла с себя передник и подарила его старшей дочери старосты.

— Ой, миледи! Да неужли…

Девушка прижимала ладонь к груди и испуганно смотрела на протянутый мной подарок, периодически переводя взгляд на стоящего рядом со мной мужа.

— Бери, это тебе в приданое. Как замуж выйдешь — будешь на праздники носить.

— Бери-бери, — с улыбкой кивнул Эндрю. — У лорда тоже есть для тебя подарок, — с этими словами он взял протянутый кучером свёрток и, развернув его, начал одаривать всех присутствующих женщин заранее нарезанными атласными лентами. Радовались не только девушки, но и женщины: подарок был дорогой.