Путь Строителя. Дилогия (СИ) - Ковтунов Алексей

[Основа: 12/15 → 8/15]

Четыре единицы вложил в серию ударов, и тёмная древесина нехотя разделилась на три ровных отрезка. Каждый удар отзывался глухим, плотным звуком, не таким, как по обычному дереву, а тяжёлым и коротким, будто по камню. Лезвие входило неглубоко, и без Основы пришлось бы рубить до утра.

Ну а дальше начался отдельный аттракцион. Попытался приподнять трёхметровый ствол и понял, что он весит раза в три‑четыре больше, чем сосновое бревно того же размера. Ноги вдавились в мягкую лесную подстилку, спина затрещала, а ствол лишь чуть‑чуть приподнялся с одного конца и тут же шлёпнулся обратно.

[Основа: 8/15 → 5/15]

Три единицы ушли на то, чтобы сдвинуть эту чёрную дубину с места и начать волочить по земле, упираясь ногами в корни и камни. Ствол полз за мной неохотно, цеплялся за каждую кочку и каждый пенёк, оставляя за собой глубокую борозду в лесной подстилке.

Темнело куда быстрее, чем хотелось бы. Солнце давно скрылось за кронами, лес наполнился сумеречными тенями и незнакомыми звуками, от которых волосы на загривке шевелились сами собой. Где‑то далеко ухнула сова, ближе хрустнула ветка под чьей‑то лапой, и каждый такой звук прибавлял скорости моим ногам.

Ствол бросил у дороги, вернулся за отрезками, перетащил два из трёх за один заход, навалив на плечи и зажав подмышками. Третий потребовал отдельного рейса, и обратный путь к поляне в полной темноте, ориентируясь только по памяти и по едва различимым просветам между деревьями, оказался одним из самых неприятных переживаний за последние дни. Лес ночью живёт совсем другой жизнью, и в этой жизни мне отведена роль не хозяина, а скорее закуски.

[Основа: 5/15 → 2/15]

Последние единицы ушли на финальный рывок с трёхметровым стволом, который я тащил волоком по дороге, уже почти не чувствуя рук и ног. Тело двигалось на одном упрямстве, Основа помогала поддерживать хотя бы минимальный темп, а голова отключилась от всего, кроме одной мысли: дотащить и не сдохнуть.

Ворота деревни уже закрывались, когда я выскочил с бревном за спиной и охапкой лиственничных обрубков подмышкой. Стражник на вышке, наверняка ещё помнивший утреннюю историю с корзиной, при виде этого зрелища молча приоткрыл рот, но ничего не произнёс. Видимо, уже привык к тому, что подросток с хорговским топором таскает из леса всякую дичь, и перестал удивляться. А рот открыл тоже по привычке, наверное.

Протиснулся в закрывающуюся створку, волоча за собой бревно, которое застряло в проёме и чуть не снесло петлю. Стражник выругался, навалился на створку, бревно проскочило, и ворота захлопнулись за моей спиной с тяжёлым гулким стуком.

Дотащил всё до дома, свалил в кучу у стены и сел прямо на землю, привалившись спиной к стене. Ноги не держали, руки тряслись, по лицу стекал пот, смешанный с сосновой смолой и лиственничным соком. Зато весь материал при мне, от последнего прутика до трёхметрового ствола, и никакой случайный лесоруб уже не доберётся.

[Основа: 2/15]

Маловато, но за ночь восстановится, тем более на первой ступени. А сейчас надо встать, развести огонь под коптилкой и повесить просоленную рыбу, пока она не пересолилась. Потом можно рухнуть и спать, потому что завтра вторая вышка, а это значит, что снова придётся рано вставать, тащить, строить и терпеть.

Впрочем, рухнуть и спать это лишь планы на отдалённое будущее, а прямо сейчас организм подростка, подкреплённый горячей похлёбкой и первой ступенью, чувствовал себя вполне работоспособным. Усталость никуда не делась, ноги по‑прежнему гудели, а руки отказывались сжиматься в кулак без боли в суставах, но голова работала ясно, и в этой голове уже копошились планы на ночь.

Начать стоило бы с черепицы, потому что её нужно много, гораздо больше, чем я успел заготовить за предыдущие ночи. Хоргу сарай уже нечем крыть, потому что вся старая черепица ушла на первую вышку, а впереди ещё три, и на каждую нужно штук по тридцать‑сорок плиток как минимум, а то и больше. Сохнуть им ещё недели две, а значит каждая вылепленная сегодня штука приближает момент, когда можно будет крыть вторую вышку без экстренного потрошения чужих крыш.

Но для начала нужен огонь… Огниво осталось у Хорга, своего нет, а чтобы разводить костёр трением палочек я пока не настолько отчаялся. Зато на площади перед домом старосты горит факел, и горит он там каждую ночь, освещая крыльцо и пару метров вокруг. Зря он, что ли, горит?

Прихватил пучок сухой бересты, пару палок посуше, и побежал на площадь. Деревня уже давно спала, и только изредка можно было услышать какие‑то шорохи за заборами и приглушенные голоса за закрытыми ставнями. Факел на крыльце старостиного дома потрескивал и плевался искрами, бросая рыжие отблески на бревенчатую стену. Поднёс намотанную на палку бересту к пламени, дождался, когда займётся, прикрыл ладонью от ветра и припустил обратно, стараясь не растерять драгоценный огонёк по дороге.

Добежал, раздул пламя, подсунул под коптилку заготовленную растопку из сосновых веток и мелкой щепы. Огонь занялся быстро, дрова были сухие, и через пару минут под перевёрнутой лопатой, которая служила поддоном для ольховых веток, уже набирался жар. Рыба уже висит внутри, так что просто подождал, пока из‑под крышки коптилки пойдет первый дым.

Проверил лопату на ощупь, приложив ладонь к месту крепления черенка. Металл теплый, но не горячий, значит жар распределяется правильно и ольховые ветки тлеют, а не горят. Если перегреется, рыба не закоптится, а сварится в дыму, и вкус будет совершенно не тот, да и лопату лучше не пережигать, всё‑таки ценный инструмент.

Вот, кстати, казалось бы, просто копченая рыба. В моем мире люди научились коптить неизвестно когда, это один из древнейших способов консервации. Тут тоже все умеют это делать, вот только получается так себе, вкус совсем не тот. Тогда как моя коптилка позволяет готовить продукты при правильных температурах, с правильным количеством дыма, а потому и вкус получается вне конкуренции.

Посмотрел на идиотскую конструкцию, понюхал ароматный дымок… Вроде нормально, так что можно оставить на пару часов и заняться другими делами.

А дел еще предостаточно… Пока коптится рыба, грех не прогуляться по чужим стройплощадкам и не посмотреть, что там осталось интересного. Гвозди, скобы, обрезки, в строительном мусоре всегда найдётся что‑нибудь полезное, если не полениться поковыряться.

Площадка Бьёрна встретила тишиной и темнотой, рабочие давно ушли. Подобрался к куче мусора у забора, присел на корточки и принялся перебирать обломки при лунном свете. Работа не самая приятная, но и не самая сложная, главное не напороться на ржавый гвоздь в темноте, а то объяснять Хоргу, почему у подмастерья загноилась рука, будет затруднительно.

Улов оказался скромным: пять гвоздей, из которых три более‑менее ровные, а два придётся долго выпрямлять. Пара скоб, гнутых до полной непригодности, но железо есть железо, при большом желании и кривую скобу можно пустить в дело. Ничего выдающегося, но для начала сойдёт, а железный запас лишним не бывает.

Зато кое‑что другое привлекло внимание куда больше, чем ржавые гвозди. Штабель брёвен у площадки заметно усох. Из двенадцати, что я видел утром, осталось от силы шесть‑семь, и стопка досок тоже поредела. Значит, староста всё‑таки разобрался с распределением, и Бьёрну пришлось поделиться. Куда делась вторая половина, к нам или к городским, в темноте не определишь, но сам факт грел душу не хуже костра.

Двинулся дальше, к площадке Ренхольда на западном участке. И замер на подходе, потому что площадка вовсе не пустовала, хотя время давно перевалило за полночь. Два подмастерья городского подрядчика копошились при свете чадящего факела, и по их согнутым спинам и судорожным движениям лопат было понятно, что занимаются они этим отнюдь не по доброй воле.

Они разбирали собственную конструкцию, которую ставили с такой городской уверенностью. Столбы, которые утром стояли в своих смехотворных ямах глубиной в локоть, теперь лежали рядком на земле, а подмастерья яростно углубляли ямы, сопя и переругиваясь вполголоса. Одна яма уже была выкопана до нормальной глубины, вторая на подходе, а к двум оставшимся ещё даже не приступили.