– В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,
Светила нам только зловещая тьма…[1]
Мне казалось, это тягучее, тяжёлое стихотворение очень подходит тому, что произошло в Локарно, в доме судьи. Я сидела в сундуке с адвокатом и целовалась! Со мной ли это было? Просто не верится…
– Да! Сейчас самое время читать магические заклинания! – прошипел герой моих мечтаний и вынырнул из темноты прямо под перильца террасы.
Марино Марини. Живой, настоящий и… очень злой.
– Добрый вечер! – растерялась я, а сердце сразу заплясало тарантеллу. – Что-то случилось?..
– Похоже, с вами всегда что-то случается! – отрезал он. – Выйдите, надо поговорить.
– Может, вы зайдёте? – предложила я и засуетилась. – Сейчас вскипячу чай, достану варенье… Вы пробовали нашу новинку? «Волосы ангела»? Всем нравится…
– Подождите вы со своим вареньем! – чуть не зарычал он. – Выходите! Надо поговорить! Наедине!
– Хорошо, – тут я перетрусила.
Что могло произойти, если адвокат примчался ко мне на ночь глядя? Доминиканцы? Инквизиция? Сам Миланский герцог приехал по мою душу?
Сунув босые ноги в кроссовки, даже не накинув на плечи платок, я выскочила в душистую жаркую ночь в одной нижней рубашке, под которой после бани у меня, разумеется, ничего не было.
Марино схватил меня за руку и утянул в кусты, куда не достигал свет с террасы.
– Слушаю вас, – прошептала я дрожащим голосом.
– Это я вас слушаю! – вскипел он. – Я обошёл все аптеки в округе, и аптекарь из Локарно сказал, что в апреле, как раз за неделю до смерти Джианне Фиоре, какая-то женщина покупала мышьяк. Сказала, что хочет травить крыс. Аптекарь запомнил её, потому что она купила мышьяка совсем немного, для потравки крыс обычно берут больше, и ещё потому, что она была очень красивая. По описанию – так вылитая вы!
– Я? – переспросила я тоненьким голоском. – Не помню такого… Клянусь!
– В какую игру вы играете? – Марино придвинулся ко мне вплотную, и даже в темноте было видно, как дико горят у него глаза. – Зачем вы мне лжёте каждым словом?
– Никогда! – возмутилась я.
– Всегда! – выпалил он мне в лицо. – Я был в Милане, узнавал про вашего мужа. Он был кондитером, не слишком успешным, в основном ездил по герцогству, закупал сырьё и договаривался о поставках. Из Локарно вернулся, объявив, что обвенчался с молоденькой комедианткой. Церковь не назвал, но я её нашел – это церковь в Локарно. Там указана фамилия девицы – Аполлинария Дзуффоло, родом из Милана. Её родители так же родились в Милане, причем, отец – Джерардо Дзуффоло – одно время держал аптечную лавку и даже состоял в гильдии аптекарей. Потом умер, и семья разорилась. Мать тоже умерла. А отец Джерардо Дзуффоло – Ринальдо Дзуффоло – по слухам, служил у прежнего герцога шпионом, оттуда и прозвище Дзуффало – Свистун. И никакого Турина, цыган или дворян в родне Дзуффоло нет и в помине. Женились Дзуффоло тоже на миланских девицах, из простых семей. Одна ваша бабушка была дочерью каменщика, а другая – дочерью портного. Как вы это объясните?
[1] Стихи А.Ахматовой
Глава 31
Вот и всё, Полиночка. Приехали.
Опустив голову, я стояла перед разгневанным адвокатом и понимала, что всегда ждала этого – рано или поздно меня бы разоблачили. Но в то же время, я не была к нему готова. Не сейчас, не теперь – этой жаркой ночью, в саду, где всё живое – начиная от самого старого апельсинового дерева и заканчивая самым маленьким цветком, и не сейчас, когда мы с Марино одни, в темноте и так близко.
Ещё я понимала, что если Марино до всего этого дознался, то аудитор из Милана дознается тем более.
И если Апо, действительно, покупала в аптеке мышьяк, никто мне не поверит, что я не убивала Джианне Фиоре или что я… не Апо Дзуффоло.
– Что вы молчите? – не выдержал тем временем Марино. – Отвечайте – кто вы такая? Говорите, как знатная дама. Ничего не боитесь, как лесная разбойница. У вас знания философии и литературы, как у профессора из университета Праги, а знания медицины – как из университета Болоньи. Вы были комедианткой, вас подозревают в убийстве мужа, в колдовстве, и вы утверждаете, что ничего не помните о своём прошлом! Не слишком ли это странно?
Я по-прежнему молчала, а он злился всё сильнее. Взъерошил волосы, резко взмахнул руками, даже выругался сквозь зубы, а потом продолжал бешеным шёпотом:
– Получается, я лгал миланскому аудитору, залез к нему в дом, рылся в государственных документах… Я дал взятку, чтобы выяснить, чего хотят от вас доминиканцы! Мне хотелось бы знать – для чего?! Для чего я совершаю все эти безумные, законопротивные поступки?!
– И в самом деле – для чего? – тут я посмотрела ему в лицо. – Для чего вы это делали, Марино? Почему такое участие в моей жизни? Вы ведь подозреваете меня… в чем только не подозреваете…
Он остыл так же мгновенно, как вспыхнул.
Постоял, кусая губы, словно принимал какое-то непростое, даже мучительное решение, и признался:
– Не знаю. Но всё изменилось с тех пор, как вы появились. Мой город расцвёл, в нём бурлит жизнь… Даже бедняки пробуют такие кушанья, которые подают лишь на столе у герцога… Люди поют, им весело… Я давно не видел своих людей такими. Только после победы над германцами. Но жизнь – нелёгкая штука, она многих ломает. А вы появились – и теперь каждый уверен, что надо лишь приложить достаточно усилий и упорно трудиться, чтобы всё наладилось. И я сам… – тут он осёкся и замолчал
– Вы сами?.. – подсказала я, затаив дыхание.
Потому что его слова потрясли меня, поразили и – что скрывать? – обрадовали.
– И я сам изменился, – сказал он так, будто разговаривая сам с собой и прислушиваясь, что происходит в его душе. – Не понимаю, в чём дело. Как вы могли перевернуть мою жизнь за такой короткий срок? Перевернули мою жизнь, мою душу, моё… – он опять замолчал.
– Сердце? – подсказала я, кротко, и он вздрогнул и уставился на меня, глядя жадно, будто надеялся, что сейчас я скажу всё за него.
Как ученик, не выучивший урока, который ждёт, что учитель подскажет и расскажет вместо него.
– Прекрасно вас понимаю, Марино, – сказала я мягко. – Потому что я переживаю те же самые чувства. В моей жизни тоже всё изменилось, стоило мне попасть сюда… Познакомиться с вами…
Дальше произошло то, что было, в принципе, тоже ожидаемо.
Марино шагнул ко мне, и в следующее мгновение мы уже целовались, стоя под сенью вишнёвых зарослей, в душистой итальянской ночи.
В этот раз я не стала скромничать. Обняла адвоката за шею, притянула его к себе поближе и поцеловала так, что можно было получать Оскара за лучший французский поцелуй.
Где-то в глубине души я попыталась оправдаться перед самой собой, что делаю это исключительно из хитрости и ради благой цели, но… но на самом деле, я просто хотела его поцеловать. Очень хотела. И чувствовала, что это будет наш последний поцелуй, поэтому решила получить от него всё, что только возможно.
От поцелуя, конечно же. Я ведь честная вдова…
Впрочем, Марино тоже вполне заслужил своего Оскара по номинации «Самый головокружительный поцелуй», потому что спустя секунду я совершенно перестала соображать, и слегка опомнилась лишь когда Марино, оторвавшись от моих губ, впился поцелуем мне в шею, оттягивая ворот моей рубашки вниз, добираясь до груди. Но я и не подумала его остановить и вместо того, чтобы оттолкнуть, зарылась пальцами в его кудри, и позволила целовать себя, прикрывая глаза и подставляя его горячим губам шею, плечи и уже почти открытую грудь.
Он что-то простонал, и кажется, это было «Боже, Боже…», но молиться сейчас точно было не ко времени. Поцелуи стали горячее, объятия крепче, Марино набросился на меня с таким пылом и с такой яростью, что мы потеряли равновесие, я отступила на шаг, запуталась в траве, и мы благополучно рухнули прямо под вишнёвые кусты.
