– Фу, неаппетитно! – засмеялась я. – И ты ведь никогда не видела ангелов? Откуда знаешь, какие у них волосы?
– В церкви Марии Каменной, в Локарно есть статуя ангела, – важно сказала Ветрувия, облизывая губы. – У него волосы золотые. И это варенье – оно такое же.
– Пусть будут «Волосы ангела», – согласилась я. – Возьмём пару горшков и увезём маэстро Зино? Пусть предложит покупателям новый специалитет. К тому же, нам всё равно надо прикупить ещё полотна.
Полотно было наглым враньём. Его у нас в запасах лежало в предостаточном количестве. Но я ничего не могла с собой поделать. Город, в котором жил Марино, тянул меня, как магнитом.
Собрались мы быстро, загрузили в повозку мешочки и горшки, и отправились в Сан-Годенцо.
Он встретил нас обычным шумом, суетой и толкотнёй, а ещё – новой песенкой, которую распевали все от мала до велика. Сначала я не обратила внимания на слова, услышав лишь задорный мотивчик, но постепенно смысл песенки дошёл до сознания. Это была песенка… про нас с Марино. Вернее, про нашу встречу в остерии «Чучолино» два дня назад.
Вся улица орала поодиночке и хором:
– Мы в Сан-Годенцо бравые парни!
Нет нас храбрее, нет нас смелей.
Бьём всегда первыми, крепко и больно.
Лучше не лезь к нам, будешь целей!
Даже красавиц бьём мы жестоко,
Бьём их безжалостно, в этом все мы.
Бьем их по щёчкам, по пухленьким щёчкам,
Бьём их по щёчкам… пониже спины.
И наши красотки драчливые тоже,
Красавицы любят дать волю рукам.
Дать оплеуху, дать оплеуху,
Дать оплеуху по нижним щекам.
– Опять горло дерут, деревенщины, – усмехнулась Ветрувия.
– Ага, – промямлила я, внимательно вслушиваясь – не прозвучат ли наши с Марино имена.
А Фалько точно получит пару оплеух по нижним щекам! Потому что ясно, с чьей подачи полетела по городу эта песня!
В остерии нас с вареньем «Волосы ангела» встретили с распростёртыми объятиями. Маэстро Зино, попробовав, бросился меня целовать, но вовремя опомнился, да и я вежливо отстранилась.
– Из чего это? – спросил он, дважды облизнув ложку.
– Из моркови, – Ветрувия опередила меня с ответом. – Мы тонко режем жёлтую морковь, долго вымачиваем в сиропе, а потом варим. Вкусно, правда?
– Божественно! – признал хозяин остерии. – Оба горшка возьму и закажу ещё. Только… – тут он многозначительно замолчал и потёр ладони, словно слегка смущаясь.
– Только? – насторожилась я, и Ветрувия тоже сразу нахмурилась.
– Только не продавайте это варенье Занхе, – произнёс маэстро Зино почти шёпотом. – Продавайте только мне! Я заплачу не десять, а пятнадцать флоринов за горшок.
– Хм… – страсти по Марино пришлось оставить, и я погрузилась в размышления насчёт выгодности данной сделки, а потом назвала свои условия: – Тридцать флоринов за горшок, и специалитет ваш.
– Тридцать флоринов? Помилуйте, синьора! Это же грабёж средь бела дня! – запричитал маэстро, трагически вскинув руки. – Двадцать флоринов.
– Хорошо, – не стала я долго торговаться. – Двадцать флоринов за горшок, Занхе поставок не делаем, но я могу продавать это варенье в баночках на четверть сетье по индивидуальным заказам. И ещё – каждый день вы присылаете на виллу «Мармэллата» провизию для нас с Ветрувией. Не откажусь даже от вашего чудесного барашка, тушёного с мятой. Варенье, знаете ли, отнимает много времени, готовить нам совсем некогда. Да и дрова сейчас так дороги… Доставка ваша, разумеется. Привозите продукты – забираете варенье. Буду снабжать вас этим волшебством бесперебойно.
– Идёт! – маэстро Зино даже секунды не раздумывал.
Мы пожали друг другу руки, и я предложила позвать адвоката Марини, чтобы дополнить уже существующий договор.
– Не надо, синьора, я верю вам без договоров, – торжественно произнёс маэстро Зино. – Обед в счёт заведения! – и он умчался в кухню, пообещав нам лучшую баранину в этой части света.
Я испытала такое глубокое разочарование, что сама себе удивилась. Конечно, подобная договорённость на словах была выгодна только мне, маэстро Зино заведомо ставил себя в уязвимую позицию. Но… но подписание договора было предлогом позвать Марино. Увидеть его. Поговорить с ним. Хотя бы о деле.
– Ничего себе! – присвистнула Ветрувия и взяла меня под руку, уводя к столу. – Толстяка ты прямо очаровала! Даже договора не потребовал, – и она добавила шёпотом, с усмешкой: – Вот глупец.
– Почему же глупец? – ответила я с такой грустью, что Ветрувия посмотрела на меня с удивлением. – Просто он – добрый и честный человек, – продолжала я пободрее и даже постаралась улыбнуться. – Такой всех считает добрыми и честными. Это прекрасно, что он нам доверяет. Доверие не купишь ни за какие деньги.
– А, ну да, – моя подруга с готовностью закивала.
Мы сели за столик у окна, и я передвинула лавку так, чтобы видеть мост, площадь и… адвкатскую контору. Вдруг кое-кто выйдет прогуляться или по делу…
Маэстро Зино притащил нам обед – всё свеженькое, умопомрачительно вкусное, так что мои страдания по Марино Марини стали менее страдальческими.
Набросившись на еду, мы с Ветрувией принялись обсуждать новые сорта варений, потом перешли на обсуждение нарядов дам, проходивших по площади, и сами не заметили, как слишком увлеклись, потешаясь над важными синьорами, которые проходили мимо, гордо задрав аристократические носы.
Я весело смеялась над какой-то очень остроумной шуткой моей подруги, как вдруг над моей головой раздался очень недовольный голос:
– Смеётесь? Уверены, что у вас есть повод для веселья?
Каким-то образом позади меня оказался Марино Марини – как из-под земли выскочил. Но теперь вот стоял рядом, смотрел на меня и очень сурово поджимал губы. Ах, не надо так строжиться, синьор адвокат, я-то знаю, как ваши губы умет сладко…
– Во-первых, добрый день, – сказала я тоже сухо и строго, перенимая его тон и подальше заталкивая мысли о сладких поцелуях.
– Добрый, – произнёс он с такой гримасой, что я невольно привстала с лавки.
– Во-вторых… А что случилось? – спросила я, хлопая глазами и чувствуя себя дурочкой-дурочкой. – И откуда вы здесь? Я же… – тут я указала в окно и снова захлопала глазами.
– Прошёл через чёрный ход, – отрезал Марино. – Пойдёмте, надо пошептаться.
– О-о… – я похлопала глазами на Ветрувию, та незаметно пожала плечами и покачала головой.
Мы с Марино ушли к противоположной стене, где столики были ещё пустыми, потому что посетителей было немного, и они предпочитали сидеть в тени.
– Веселитесь, значит? – свирепо зашептал Марино, сверкая глазами.
Я стояла перед ним, как первоклассница перед директором, и не понимала в чём провинилась.
– Но я же ничего не сделала… – выпалила я первое, что пришло в голову. – Что, и посмеяться нельзя? Это от радости.
– С ума сойти, какой повод для радости! – почти зашипел он. – По вашу душу приехала инквизиция, и вас подозревают в убийстве мужа!
– Но я не убивала!
– Откуда знаете? Вы же ничего не помните.
На секунду мне показалось, что я оглохла и онемела. Не ослепла, потому что продолжала видеть красавчика адвоката. Как я хотела снова его увидеть! Вот, увидела. И что? Лучше бы не видела… Хотя, смысл прятать голову в песок…
– Я многое не помню, но это помню, – сказала я максимально твёрдо. – Мужа я не убивала. Никого не убивала.
– Надо же, – хмыкнул он. – Тут помню, там не помню? Интересно получается.
– Это правда, – быстро сказала я. – А с чего вы взяли про инквизицию? Кто вам это сказал?
– А вы что, их не видели? – Марино наклонился ко мне почти вплотную, воинственно раздувая точёные ноздри. – Два доминиканца прибыли тайно, прячутся в доме судьи из Локарно. Они приехали по вашу душу, синьора Аполлинария. Вам известно, кто такие доминиканцы?
