Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната

– У нас тут никому в голову не придёт забраться в дом судьи, – парировал Марино, начиная перебирать свитки. – А у вас в Милане всё иначе? Или в Турине?

– Читайте уже, – остановила я его вопросы, и сама принялась разворачивать свитки, пробегаясь глазами по строчкам.

В основном это были сведения о долговых делах. Судя по всему, больше всего нарушений здесь совершалось в экономической сфере. Понятно, почему все так переполошились из-за утопленника и утопленницы…

– Вот, нашёл.

Марино повезло больше, чем мне, и теперь он внимательно читал какой-то документ. Так и впился взглядом.

– Что там? Дайте посмотреть! – я тоже сунула нос в бумагу.

– Как интересно… – протянул Марино и швырнул свиток на стол, не дав мне дочитать. – Получается, Джианне Фиоре не утонул, а был отравлен мышьяком, и уже потом сброшен в озеро.

– А я что говорила! – схватив свиток, я опять развернула его.

Так и есть. Мышьяк. Джианне был убит, а вовсе не погиб от несчастного случая. Поэтому и тело не отдают. Средневековая судебная экспертиза – так себе, конечно, но тут пишут, что симптомы отравления были очень уж явными. Желудок приобрёл изумрудный цвет, в нём обнаружили кристаллы яда. А воды в лёгких не было. Значит, и правда, бедолагу сбросили уже мёртвого.

– Всё узнали? – Марино выхватил свиток у меня из рук и бросил его в сундучок, а потом принялся запихивать туда остальные бумаги. – Теперь быстро уходим.

– Да, узнали так узнали, – согласилась я. – Ещё бы узнать, кто на такое способен. Из-за жалких десяти тысяч флоринов…

Мы собрали документы, закрыли сундучок, и уже хотели выйти из комнаты, но едва открыли дверь, как услышали чьи-то голоса.

Кто-то шёл по коридору прямо к библиотеке.

– Ну вот! – зашипел Марино, закрывая дверь. – Попались!

– Ещё не попались… – ответила я дрогнувшим голосом, но было похоже, что попались.

Потому что окно в библиотеке, как назло, зарешечено. Броситься напропалую по коридору – авось в темноте не опознают? Но сколько там человек? Вдруг догонят?..

Голоса приближались, и кто-то совершенно отчетливо упомянул библиотеку.

А что если…

Я метнулась к свадебному сундуку и открыла его. Так и есть – пустой. Похоже, везде эти сундуки стоят только для вида.

– Залезайте! – велела я адвокату, указывая на сундук.

– Не верю, что это происходит, – произнёс Марино, загасив свечку в фонаре.

В темноте я видела лишь неясную тень, мелькнувшую мимо меня, потом услышала шорох и недовольное сопение, когда адвокат забрался внутрь сундука.

– Сгруппируйтесь! – велела я и залезла следом, опустив крышку.

Она больно стукнула меня по макушке, но жаловаться было некогда, потому что в это время скрипнула дверь и кто-то вошёл в комнату.

Хоть я и сжалась комочком, всё равно крышка до конца не закрылась, между ней и сундуком оставалась щель толщиной в палец. Через неё внутрь сундука проник свет, а я, чуть скосив глаза, увидела двух мужчин, которые вошли в библиотеку и остановились, оглядываясь. Один держал свечу, и я увидела, что это монахи. У них были выбритые макушки, и одеты мужчины были в бело-черные одеяния.

– Тебе показалось, брат Себастьян, – сказал тот, что держал свечу. – Видишь – никого.

– Может, и показалось, – с сомнением отозвался второй. – Посмотрим ещё и в кухне на всякий случай.

Монахи вышли, дверь снова скрипнула, стало темно, и я перевела дыхание.

– Пронесло, – шепнула я адвокату, которому пришлось согнуться подо мной в три погибели.

– Пронесло, как после касторового масла! – прорычал он в ответ откуда-то из района моего бюста. – Можете колено передвинуть? Я, вообще-то, рассчитываю на потомство!

– Ой, простите, – повинилась я, приподнимая крышку. – Сейчас вылезу… Они ушли…

– Куда?! Сидеть! – бешеным шёпотом выдохнул Марино Марини, схватил меня за шею и затянул обратно в сундук.

Крышка во второй раз пребольно стукнула меня по голове, но в эту самую секунду дверь в библиотеку снова распахнулась, и в сундук проникла полоска золотистого света.

Я затаила дыхание, Марино тоже, по-моему, на пару секунд умер.

Мгновение… Другое…

– Никого, брат Себастьян, – произнёс всё тот же мужской голос. – Тебе показалось. Прочитай молитву от нечистой силы. Иногда дьявол искушает нас, посылая образы, которые на самом деле не существуют, которые суть пыль эфемерная…

Снова скрипнула дверь, снова стало темно, но мы с Марино продолжали молчать и не двигались. В темноте совсем рядом я услышала, как он медленно и с трудом перевёл дыхание, а потом судорожно сглотнул.

Ах, передвинуть колено…

Я завозилась, пытаясь устроиться с минимальными потерями для мужской силы моего подельника. Но в сундуке особо не развернёшься, чтобы вы знали.

– Так лучше? – спросила я шёпотом, посчитав, что передвинулась достаточно.

Марино молчал, хотя я слышала его осторожное, прерывающееся дыхание.

Боится, что монахи снова вернутся?

Выждав немного, я повторила:

– Всё в порядке?

Снова тишина.

Да живой ли он там?..

Я наклонилась ещё ниже, пытаясь определить, что происходит, и в этот момент Марино поднял голову, и как-то так получилось, что наши губы оказались совсем рядом. Вернее, они каким-то образом встретились. Сами собой – клянусь! Я точно не собиралась целоваться, сидя в сундуке, в чужом доме, когда рядом бродят два монаха, тем более – целоваться с чужим женихом, почти чужим мужем. Но… но это был настоящий поцелуй. Не просто соприкосновение, а поцелуй. Потому что я почувствовала дыхание Марино на своих губах, а потом его сладость… Совсем как варенье из лепестков розы… Только ещё слаще…

Никогда бы не подумала, что простой поцелуй может быть совсем не простым. Это было как волшебство… Как божественное откровение… Как… как читать Пушкина или Шекспира при свечах…

Ладони Марино сжали мои щёки, губы его стали настойчивее, вот уже наши языки соприкоснулись, и вот уже наше дыхание – его и моё – перемешалось, а мне показалось, что не только наши тела, но и наши души потянулись друг к другу…

Это продолжалось несколько упоительных мгновений, а потом он отпрянул от меня.

Ну, насколько можно отпрянуть в ящике размером с коробку от среднего холодильника.

Было темно, я не видела лица синьора Марино, но зато слышала, как прерывисто и тяжело он дышит, и чувствовала, как дрожат у него руки, потому что он до сих пор держал моё лицо в своих ладонях, и ещё у него безумно колотилось сердце. И от этого мне совсем не было стыдно, а было безумно приятно.

Ещё несколько мгновений тишины, темноты, напряжения между нами, а потом я услышала, как Марино сбивчиво шепчет на латыни: «Прости, Господи, ибо я согрешил…».

Ну вот, добрый христианин опомнился и теперь в ужасе.

Он замолчал, а потом зашептал уже довольно твёрдо:

– Это не должно было произойти. Я виноват перед вами… Грех на мне… Грех всегда на мужчине, потому что он отвечает за всё…

Волшебство заканчивалось, таяло, и я, чтобы продлить его ещё хоть на секунду, прошептала известные строки из трагедии Шекспира про несчастных веронских влюблённых, когда они беззаботно обменивались поцелуями:

– Твой поцелуй грехи смыл с губ моих,

Теперь я чист, как праведник небесный…

Теперь грех на моих устах стократно…

Позволь, я заберу его обратно…

О, как вы, праведник, целуетесь чудесно…[1]

Я прочитала это по-русски, и, конечно, же, праведник Марино ничего не понял. Но замолчал, и прошло ещё несколько томительных, долгих секунд, прежде чем он зашептал снова:

– Что вы сейчас сказали?

– Помолилась о спасении наших душ, – ответила я, едва удержавшись от печального вздоха.

– Какая-то странная молитва, – заметил он.

– При всём вашем уме, Марино, вы ведь не будете утверждать, что знаете все молитвы этого мира? Всего не может знать никто. Будем выбираться или дождёмся возвращения синьора Гаттамелато?

Не дожидаясь ответа, я приподняла крышку и полезла из сундука. Кажется, попутно я наступила адвокату на руку, но он только коротко зашипел в темноте. Выбравшись за мною следом, он подкрался к двери и некоторое время прислушивался, потом осторожно выглянул.