Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Одиночество, копившееся в городе в каждом темном углу, за каждым подозрительным взглядом, отступило, растворилось в этом простом, немом контакте, в доверчивой тяжести его тела.

Потом его живот издал громкое, требовательное урчание. И мой, почти синхронно, ответил тихим бурчанием. Я хмыкнул, потер ему холку.

– Пора на дело, а?

Мы встали почти одновременно. Вирр тут же насторожился, его нос задрожал, ноздри расширились, улавливая десятки запахов, которые для меня были лишь лесным воздухом.

Охотиться с ним было иначе, чем одному. Он не просто находил след или чуял добычу – он видел и чувствовал лес по‑своему, целостно. Вирр рванул в кусты не оглядываясь, и я побежал следом, не пытаясь его обогнать или вести, а лишь наблюдая, как он работает.

Он почуял зайца в густом мелколесье и выгнал его ко мне – в узкую, как щель, ложбинку между двумя замшелыми валунами. Заяц метнулся было в последнюю секунду в сторону, но я был уже там, куда он побежал.

Не потребовалось ни сверхъестественной силы, ни дикой скорости – только шаг вправо, предвидение его отчаянного прыжка и короткий, сбивающий удар ребром ладони по основанию шеи. Быстро, четко и без лишних мучений.

Мы разделили добычу у мелкого, ледяного ручья. Вирр с жадностью, с хрустом рвал мясо и глотал большие куски. Я ел свою часть медленнее, разжевывая, чувствуя, как свежая, почти живая кровь и теплая плоть отдают телу энергию, которой городская похлебка или каша дать не могли никогда.

В таких простых, буквально звериных радостях, прошел день. Найти место для ночлега оказалось несложно – старое, вывороченное бурей дерево с огромной, изогнутой грудой корней, образующих неглубокую, но надежную полупещеру, завешанную плауном.

Мы залезли внутрь. Было тесно, пахло сырой землей, гнилой древесиной и чем‑то грибным. Вирр сразу устроился у меня в ногах, свернувшись плотным, теплым калачиком, положив морду на лапы.

Я лежал на спине, глядя в почти осязаемой темноте на причудливое переплетение черных корней над головой, похожих на вены великана. Все это до боли, до спазма в горле напоминало Берлогу.

Уроки Звездного всплывали не конкретными словами, а общим ощущением – суровым, требовательным, без поблажек, но почему‑то наполненным странной, невысказанной заботой. Я потянулся в темноте, нащупал теплый, пульсирующий бок Вирра, положил на него ладонь.

Его ровное, глубокое дыхание было теперь единственным звуком во вселенной. Завтра нужно будет возвращаться в город, к бою, к Пудову, к опасным поискам Червина.

Но здесь, сейчас, с волчьим дыханием под ладонью и его доверием, отданным без слов, я был не один. И этого в эту длинную, темную ночь хватало.

Вернулся в город в полдень, когда затора у ворот не было, – всего пара пустых телег, возвращавшихся с рынка, да несколько пеших торговцев с корзинами. Стражник, тот же угрюмый, широкоплечий детина, что и в прошлый раз, стоял, прислонившись к притолоке, и бездумно протянул руку, даже не глядя.

Я отсчитал пятьдесят копеек, и монеты звякнули в его мозолистой грязной ладони. Он сгреб их, кивнул, не меняя выражения лица, и отмахнулся, пропуская меня внутрь.

На улицах было оживленно, как всегда в это время дня. Пахло жареным луком с ближайших жаровен, свежим конским навозом и сладковатым дымком из пекарни.

Не смог отказать себе в маленькой, глупой слабости: купил у уличного торговца, кричавшего «Сахарные петушки!», леденец на палочке – мутно‑желтый, с белыми разводами внутри. Сосал его, медленно бродя по уже знакомым улочкам Нижней Слободы, и незнакомая, приторная сладость расплывалась по языку. Деньги в кармане давали призрачное, но ощутимое чувство какой‑то временной опоры.

Я не планировал маршрута. Просто шел, куда глядели глаза, отдаваясь течению толпы, и в итоге свернул на более широкую, оживленную улицу, вымощенную неровным булыжником.

И в конце улицы, за высоким, узорчатым кованым забором с острыми навершиями, увидел большое мрачное здание из темно‑серого кирпича, с остроконечной черепичной крышей и узкими, стрельчатыми окнами.

На массивных чугунных створках ворот, да и на самом фасаде за забором повторялся все тот же знакомый, бросающийся в глаза символ – вставший на дыбы медведь. Но главное поместье Топтыгиных было где‑то в другом, парадном районе, а это…

Я прищурился, пригляделся к аккуратной вывеске над аркой ворот, выкованной из черного металла: «Городская Академия. Основана и содержится кланом Топтыгиных».

Вот она. Место, где учились Ваня, Федя и Фая. Меня кольнуло что‑то острое и чуждое – не зависть, а скорее любопытство. Каково это – ходить сюда каждый день? Учиться не украдкой, подсматривая через щель в заборе или слушая краем уха, а сидеть в чистых, светлых классах, где тебе все подробно объяснят, покажут?

Я уже собрался развернуться и уйти – незачем светиться тут лишний раз, даже в толпе, – но ноги словно приросли к месту. Стоял я далеко от ворот, в глубокой тени выступающего эркера соседнего каменного дома. Выглядел, благодаря седине и резким чертам, совершенно не похоже на себя старого. И главное – для всего этого города, кроме, возможно, одной‑единственной Фаи, я был мертв.

Шанс, что меня случайно узнают в этой сутолоке, был призрачным, почти нулевым. Так что остался на месте, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню стены, и просто наблюдал, сложив руки на груди.

Примерно через полчаса массивные ворота академии открылись изнутри. На улицу начали высыпать ученики. Мальчишки и девчонки, парни и девушки примерно от тринадцати до, наверное, двадцати лет.

Они были одеты в одинаковые форменные темно‑красные мундирчики с медными пуговицами и кантами, выглядевшие очень опрятно и дорого. Они смеялись, кричали друг другу что‑то, сбивались в кучки, обсуждая уроки.

У некоторых за спиной висели узкие, продолговатые футляры из темной кожи, похожие на чехлы для странных музыкальных инструментов или для какого‑то специализированного инвентаря. Я следил за их лицами, за походкой, за тем, как они держались.

Некоторые шли уверенной, почти развязной походкой, с высоко поднятой головой, другие – скромнее, понурившись, но все равно в этой форме. Уровни различались сильно – от нулевого (насколько я помнил, здесь учили еще и наукам, так что навык Сбора был необязателен), до мощных, плотных Духовных Вен. Но главное – у них здесь был шанс.

Тут я увидел ее. Фая вышла из ворот не одна, а в небольшой компании: два парня ее возраста, стройных, с серьезными лицами, и еще одна девушка с темными, заплетенными в тугую косу волосами. Они о чем‑то оживленно говорили, перебивая друг друга.

Один из парней что‑то показал жестами, изображая, видимо, какой‑то прием, и Фая рассмеялась – коротко, звонко, совсем не так, как в деревне. Улыбалась, кивала, ее лицо было оживленным, заинтересованным.

Она не выглядела потерянной, несчастной или подавленной. Наоборот. Она выглядела… на своем месте. Похоже, опасения по поводу учебы в городе, из‑за которых на празднике она была похожа на человека, приговоренного к погребению заживо, не оправдались.

Во мне что‑то дрогнуло, сжалось, а потом разжалось с тихим, внутренним вздохом. Неожиданное, почти неловкое тепло растеклось под ребрами.

Видя ее такой – не сломленной внезапным переездом, не затравленной в чужом месте, а нормальной, улыбающейся, нашедшей, возможно, тех, кто понимал ее мир, – я почувствовал облегчение. Искреннюю, простую радость за нее.

Значит, не зря она тогда рисковала всем, показывая свой уровень Вен и потом отвесив оплеуху Феде на деревенском празднике. Значит, этот путь, хоть и начатый не по ее воле, все‑таки мог вести к чему‑то, кроме тоски по дому и страха.

Я стоял в глубокой тени, с липким, почти до конца растаявшим у меня в пальцах леденцом, и смотрел, как она, все еще что‑то оживленно говоря и улыбаясь, повернула с друзьями за угол и скрылась из виду.