Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - "eclair"

И тем не менее этот ребенок каким-то образом все же любил свою мать, которая говорила с ним лишь о том, что однажды он должен погубить Бельфернийскую империю. Узнай он хоть толику чужой ласки в своей жизни, мгновенно понял бы, что Ева ничуть его не любила. Но Руперт рос, вовсе не зная чужой доброты, и лишь спустя годы сумел понять всю глубину глухой ненависти, которая переполняла его мать.

Ребенком ему нравилось откликаться на ее зов и выбегать из темных ниш заброшенного дворца под теплые солнечные лучи. Он любил ее светлую улыбку, пусть мать и дарила ее лишь при посторонних. Он любил все, что так или иначе касалось Евы. У Руперта не было никого, кроме матери, и потому он готов был отдать ей все. Мальчик прилежно внимал всему, чему Ева его учила, и тщательно исполнял все ее поручения. К счастью, он был одарен от природы, поэтому все задания давались ему без особого труда. Впрочем, даже если задача была сложной, он стремился выполнить ее как можно быстрее и буквально любой ценой, ведь это был единственный способ заставить мать улыбнуться.

Итак, вместо того чтобы резвиться в саду, принц учился угадывать желания императора, а вместо дворовых игр постигал дворцовые интриги. Мать травила его ядами, чтобы сделать невосприимчивым к ним, но он каким-то непостижимым образом продолжал слепо обожать ее – вероятно, и сам не зная почему.

Может, они с Евой просто взаимно жалели друг друга? Ева – одинокого, никому не нужного ребенка, который любил ее, несмотря на сумасшествие в голове, а Руперт – беспомощную мать, когда император волок ее к дверям своих покоев. Сколько раз случалось Руперту получать тяжелым сапогом под дых, когда он пытался помочь ей, плача и крича: «Не забирай ее, не смей так таскать!» Но безумный император все равно утягивал Еву за с собой.

Страдания этих двоих тянулись бесконечной чередой, и каждый новый день был таким же безысходным, как предыдущий, – их словно вычеркнули из общего дворцового календаря. Никто не замечал страданий несчастной женщины и ее сына – все как один обитатели Красного дворца делали вид, что ничего не видят и не слышат. Словно сговорившись, они старательно отворачивались от чужой беды.

Годы, проведенные Евой и Рупертом вместе, были ужасны. Но однажды всему приходит конец. Ева растила своего сына, питая вместо молока горькой, словно хина, ненавистью. Говорят, что при солнышке тепло, а при матушке добро, но Руперт назло этой пословице вырос среди холода и кромешной тьмы.

Отвлекшись от императора, который возился рядом с Евой, Руперт сосредоточился на том, что происходило у Ларриет. Граф как раз подробно рассказывал ей о том, что, к сожалению, Руперт уже знал: нынешний император бесплоден, его наложница – виллетанская шпионка. Все эти тайны были известны так давно, что уже стали секретом Полишинеля.

Впрочем, не для Ларриет. Она явно была шокирована – у Руперта на миг даже помутилось зрение, словно у нее потемнело в глазах. Граф обнял дочь, утешая, и Руперт через Ларриет заглянул ему в лицо. Глаза графа де Белуа были полны сожаления. В его взгляде читались одновременно безграничная вина, сострадание и любовь к дочери… Не выдержав, Руперт судорожно оборвал связь.

Он уже не помнил, когда ему случалось не уставать, но сегодняшний день показался почти невыносимо изнурительным. Виски так ломило обжигающей болью, что Руперту хотелось воткнуть себе в голову нож, чтобы только вырезать эту боль, как гниль из яблока.

Шипя сквозь зубы, он посмотрел вниз, на свои испачканные кровью руки, и вытер их о подол шелкового платья – очень красивого и, без сомнения, стоившего целое состояние. На дорогой ткани расцвели красные пятна, но ладони Руперта чище не стали, и на мгновение его вдруг охватил ужас: ему показалось, что эта кровь не отмоется с его рук никогда.

Руперт мрачно усмехнулся собственному испугу. «Что, до сих пор боишься запачкаться? – мысленно спросил он себя. – Слюнтяй! А ведь это даже не кровь человека. Это кровь бессловесной твари, жизнь которой ничего не стоит… не стоила бы, даже если бы она была жива».

Подобие человека, которое он видел, уже не было Евой, как бы натурально она при этом ни выглядела. Безумный император не помнил этого события, но Руперт при всем желании не смог бы забыть ее смерть. Ева, настоящая Ева, его мать, перед кончиной тихо вздохнула и закрыла глаза. Она была такой спокойной! Нет, более того, она даже улыбалась…

Тем временем император обнаружил, что Ева перестала реагировать на его движения, и хрипло каркнул, вырывая наблюдавшего за ним Руперта из воспоминаний:

– Чини ее! Быстро!

Принц послушался и, подойдя, пристроил на место окончательно оторвавшуюся руку Евы. Потом бережно убрал с ее лба налипшие волосы и осторожно закрыл глаза, закатившиеся так глубоко, что видны были одни белки. Он скинул с себя плащ и закутал в него ее тело. «Даже когда ты была жива, нечасто мне случалось так много к тебе прикасаться», – подумал он при этом.

Он своими глазами видел ее смерть, и все же ему до сих пор иногда казалось, что его щека хранит тепло ее последнего прикосновения. Руперт не верил в бессмертие души, но порой задавался вопросом: хотела бы она узнать, какая участь ожидала ее после смерти?

О, Руперт очень хорошо знал, что его мать умерла и от нее не осталось ничего, кроме трупа. О том, что она мертва, знали только двое, император и он сам. Однако император, ставший причиной ее смерти, был сумасшедшим и игнорировал реальность, поэтому можно было сказать, что о смерти Евы знал лишь Руперт. Так много людей видели ее при жизни, а секрет ее гибели хранил он один. Ему и так не удавалось понять, каким человеком была его мать и что она чувствовала, когда император сжимал ее в своих объятиях, а смерть и вовсе наложила на все эти тайны печать молчания. Какая запредельная жестокость, если так подумать!

Главным тираном в жизни Руперта был даже не император, а сама Ева. Какая мать могла сотворить подобное со своим ребенком? Одного того, что она бросила его на произвол судьбы, было достаточно, чтобы сойти с ума, и ее бесчувственное белое лицо до сих пор преследовало его в кошмарах.

Руперт тщательно соединял части женщины, заставляя их шевелиться. Не было никакого смысла в том, чтобы злиться на уже умершего человека. В конце концов, он сам решил следовать ее воле.

Даже в глубокой древности, когда люди проще относились к такого рода колдовству, черная магия, которой он пользовался, находилась под строгим запретом. Но что поделаешь? Даже сейчас Ева оставалась единственным способом контролировать императора. Впрочем, пытаясь оправдываться тем, что он выполнял желание самой Евы, Руперт отдавал себе отчет, что происходящее играет ему на руку.

Горькая жалость к себе комом стояла у него в горле, но все же каждый раз, когда Руперту приходилось видеть, как жестоко безумец обращается с Евой, у него сжималось сердце. Нужна ли она вообще, такая жизнь? С каждым днем становилось тяжелее, и порой Руперт думал, не лучше ли покончить со всем одним махом.

– Прошу вас, будьте осторожны, ваше величество, – произнес он вслух. – Если вы станете… беспокоить ее слишком сильно, она… может опять сломаться. Сломаться так, что ее уже не починишь.

Мысль о том, что однажды Еву не удастся починить, была для императора сродни острому клинку. Руперт еще не закончил чертить на груди Евы магический символ, когда император уже размахнулся и с силой саданул его ногой в бок.

– И не надейся, – выплюнул он. – Думаешь, недолго осталось? Небось, спишь и видишь, как займешь мой трон?

Боль была адская, будто ублюдок своим сапогом сломал ему ребро. Но Руперт выпрямился без единого стона.

– Что, не терпится? – снова спросил император, оскалясь.

Руперт молча усмехнулся ему в лицо.

– Мамку променял на трон, – мерзко засмеялся безумец.

«И правда, – подумал Руперт, прикрыв глаза. – Спасибо, что напомнил. В самом деле, до конца уже недолго. О, ты даже не представляешь, как сильно я этого жду…»