Последняя жена (СИ) - Лерн Анна

Рустам даже не шелохнулся. Он смотрел на Гюльбахар, как смотрят на жужжащую муху. Гигант чуть склонил голову набок, и в сполохе молнии его лицо на миг стало похожим на демоническую маску.

— Я — рука Великой Госпожи. Рука не думает. Рука делает. Если Госпожа скажет убить, я убью. Если скажет умереть, я умру, — одним рывком Рустам отодвинул ржавый засов, после чего навалился плечом на дверь. Старое дерево, разбухшее от влаги, поддалось с протяжным скрипом. Из образовавшейся щели пахнуло таким могильным холодом, что у Гюльбахар перехватило дыхание.

— Идите, госпожа. Утешайте её.

Рустам схватил Гюльбахар за шиворот и втолкнул внутрь. Женщина полетела в кромешную тьму и, упав, больно ударилась коленями о мокрый пол. Дверь захлопнулась, железный засов с лязгом встал на место.

На Гюльбахар опустилась тишина, нарушаемая только её собственным прерывистым дыханием и тихим, едва слышным стоном откуда-то из глубины этого ледяного склепа. Женщина замерла, боясь пошевелиться.

— Нала-бегум? — шёпотом позвала она. — Вы здесь?

Где-то впереди что-то зашуршало. Гюльбахар поползла на звук, шаря руками по полу, пока её пальцы не коснулись мокрого подола платья.

* * *

Махд-и-Муаззама открыла глаза, и мир перед ней поплыл в кроваво-красном мареве. Первое, что она почувствовала, была невыносимая пульсирующая боль в затылке, отдающаяся в висках при каждом ударе сердца. Второе — унизительный липкий вкус бакерхани, застрявшей во рту. Она издала сдавленный хрип, пытаясь выплюнуть лепёшку.

В этот момент раздался глухой удар в дверь. Створки жалобно затрещали и распахнулись, впуская Рустама. Увидев свою госпожу на полу, он издал звук, похожий на рычание зверя. В два прыжка гигант оказался рядом и, упав на одно колено, подхватил Махд-и-Муаззаму на руки так бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора.

— Госпожа... — прохрипел Рустам, и в его единственном глазу вспыхнул опасный огонь.

Махд-и-Муаззама вцепилась в его могучее плечо.

— Рустам... Гюльбахар напала на меня...

— Она в леднике, Великая Госпожа. Я запер её там. Вместе с пленницей.

На губах Махд-и-Муаззамы заиграла улыбка.

— Молодец, мой верный пёс. Ты сделал то, что должен был, — она теснее прижалась к промокшему кафтану слуги, чувствуя под тонким слоем ткани перекатывающиеся стальные мышцы. Кольца с драгоценными камнями царапали кожу на его шее, но Рустам даже не моргнул. Для него эта боль была высшим благословением.

Великая Госпожа подняла голову, глядя в лицо слуги — месиво из шрамов и грубой плоти, которое приводило в ужас всех, кроме неё. В этом уродстве она видела своё самое совершенное зеркало. Он был её тенью, её зверем, её единственной истинной собственностью. Рустам сжал Махд-и-Муаззаму чуть сильнее, на грани дозволенного. Между ними не было места словам о любви — это была страсть, замешанная на крови и абсолютном подчинении. Он — изгой, которого она вытащила из грязи и сделала своим палачом. Она — богиня, которая только в его руках позволяла себе на мгновение быть просто женщиной, жаждущей грубой ласки и защиты. Разница в их положении была пропастью, но именно эта пропасть и создавала то невыносимое напряжение, от которого воздух в комнате казался наэлектризованным. Рустам одним движением мог сломать хрупкую шею своей госпожи. Одно слово Махд-и-Муаззамы, и его голову бросят к подножию трона. Осознание взаимной опасности пьянило их сильнее любого вина.

— В аду или в раю я буду у ваших ног… — прохрипел Рустам.

Она провела кончиками пальцев по его изуродованной щеке, медленно очерчивая контур самого глубокого шрама. Махд-и-Муаззама видела не раба, а хищника, который добровольно надел ошейник.

Глава 83

Внезапный грохот, с которым открылась дверь, заставил меня вздрогнуть. Внутрь ворвался порыв ветра, а затем раздался звук падающего тела и лязг задвигаемого засова.

— Кто здесь? — спросила я, напряжённо всматриваясь в полумрак.

Послышался шорох одежды, затем незнакомый голос:

— Не бойтесь, Нала-бегум… Я не причиню вам вреда. Меня зовут Гюльбахар... Я родная сестра Махд-и-Муаззамы.

— Сестра? — переспросила я, не понимая, что происходит. — И почему же сестра Великой Госпожи оказалась брошенной в ледяную яму?

— Я хотела помочь вам. Но была схвачена слугой Махд-и-Муаззамы, — ответила женщина. — Теперь мы с вами обе пленницы.

— Подойдите ближе, Гюльбахар, — мягко сказала я. — Здесь холодно, а тепло нужно нам обеим. Расскажите мне всё. Почему вы решили помочь?

Если это правда, то передо мной либо ценный союзник, либо изощрённая ловушка моей свекрови.

Плеча коснулась рука, а потом я боком почувствовала живое тепло.

— Потому что есть границы, Нала-бегум, которые нельзя переступать. Запереть беременную женщину в леднике, обречь невинную душу, ещё не увидевшую света, на гибель... Это не просто жестокость. Это харам.

Мы сидели вплотную друг к другу — две женщины, запертые во тьме. От Гюльбахар пахло розовой водой и едва уловимым ароматом сдобы, который казался среди запахов сырости чем-то нереальным.

— Я не смогла бы молиться, — продолжила она тише, почти у самого моего уха. — Не смогла бы спокойно жить, зная, что где-то в холоде угасает жизнь. Аллах видит всё, бегум. И я испугалась Его суда больше, чем гнева Махд-и-Муаззамы.

— Но почему вы действовали в одиночку? — тихо спросила я. — Почему вы не обратились к Джамшиду? Вряд ли он желает моей смерти и смерти моего ребёнка. Или всё же... я ошибаюсь?

— Нет! Нет! — поспешно заверила меня Гюльбахар. — Джамшида нет во дворце. Он уехал в стан Арсалана!

Мы замолчали, и я прикрыла глаза. Мой ум лихорадочно перебирал варианты. И каждый из них вёл в тупик. Махд-и-Муаззама не станет ждать возвращения сына, и, скорее всего, меня убьют в течение нескольких часов.

Сколько прошло времени, я не знала. В темноте оно растянулось в бесконечность.

Внезапно за дверью послышались чьи-то шаги. Гюльбахар приглушённо вскрикнула и вцепилась в мою руку холодными пальцами.

— О, Аллах, помилуй нас...

Скрежет отодвинутого засова заставил меня вздрогнуть. Дверь распахнулась, и в ледник вошёл Рустам с фонарём в руке. Свет бил снизу вверх, отчего лицо гиганта казалось жуткой маской.

Он просто стоял и смотрел на нас своим тяжёлым взглядом, в котором не было ни капли сочувствия. Рустам молча поставил фонарь на каменный выступ. После чего медленно, с какой-то пугающей будничностью полез за пазуху и вытащил кусок толстой грубой веревки. Гигант начал неспешно наматывать концы веревки на кулаки, проверяя её на прочность.

Гюльбахар рядом со мной тихо всхлипнула. Поддерживая друг друга, мы поднялись на ноги, не спуская с Рустама глаз. Решение пришло неожиданно. Я бросилась к фонарю и, схватив его, с размаху швырнула под ноги гиганту. Стекло разбилось, масло вспыхнуло на полу ярким коротким пламенем. Рустам дёрнулся назад, но огонь перекинулся на его шальвары. Он взревел и начал хлопать ладонями по вспыхнувшей ткани.

— Бежим! — я изо всех сил дёрнула Гюльбахар за руку, выводя её из оцепенения.

Мы выскочили под ливень, и он мгновенно пропитал одежду. Редкие вспышки молний выхватывали из темноты очертания дворца, стоявшего на возвышении. Нам нужно было туда.

* * *

В тенистом переходе, у самого входа в гаремные сады, прислонившись к мраморной колонне, ждал гонец. Вскоре из коридора показался Далат-хан. Его круглый живот, обтянутый тончайшей парчой, двигался по какой-то своей собственной траектории, опережая владельца.

— Ох, мои бедные ноги! — причитал евнух, размахивая пухлыми ручками. — Почему дворец стал таким огромным?!

Далат-хан подошёл к гонцу, и тот протянул ему запечатанный свиток. Увидев личную печать Повелителя, евнух радостно воскликнул:

— О, Аллах! Наконец-то!

Не теряя ни секунды, он помчался обратно и, добежав до своих покоев, закрылся на замок. Тяжело дыша, Далат-хан плюхнулся на груду подушек и дрожащими руками начал ломать печать. Его глаза пробежали по строчкам, написанным твёрдой рукой падишаха. С каждым прочитанным словом выражение лица евнуха менялось: от тревожного ожидания до истинного, почти детского восторга.