Поцелуй-трава и бедовая голова-2 - Лакота Наталья

– Ну ты и сплетник, – не выдержала я.

– О чём шепчетесь? – тут же спросил Драгомир.

– О тебе, дедуся, – ответила я ему. – Поход твой обсуждаем. Как ты там серебром сорил.

– Не сорил, а купил еды и одежду тебе, – проворчал княжич.

– Спасибо, – поблагодарила я его. – Ты молодец, справился. Я бы так не смогла.

Кот, всё-таки, заржал. Драгомир посмотрел на него и произнёс:

– А я смог. Если что – ещё и пнуть смогу.

Смеяться Одихунтьевич сразу перестал.

– Варвар он и балбес твой Драгомир, – шепнул кот так, чтобы услышала только я. – Ты с ним поосторожней. Я предупредил.

Мы шли всё дальше и дальше, оглядываясь, прислушиваясь, но на большой дороге было тихо и спокойно. Лишь пару раз нас обогнали две телеги, да один раз мимо протащился торговый обоз – десять гружёных повозок с купцами, жёнами и ребятишками. Были и охранники – два дюжих молодца с палашами в руках. Мы пересидели в овраге, пропуская их вперёд, хотя Одихунтьевич ныл, что можно было выпросить или прикупить место в повозке – лапки, дескать, устали.

– Придётся потерпеть, – погладила я кота по голове. – Нам сейчас лучше ото всех прятаться. Ты же понимаешь.

– Лапкам моим это скажи, – сердито дёрнулся кот под моей ладонью.

Драгомир ничего не сказал, но когда мы снова вышли на дорогу, взял Одихунтьевича за шкирку и посадил к себе на плечо.

Кот, начавший было матерно орать и грозиться, тут же замолчал.

– Цени дружбу, усатый, – сказала я ему, а он вроде как обиделся и надулся.

Дорога вела нас всё дальше и дальше, по ночам волки не выли ни поблизости, ни вдали, и мы с Драгомиром строили догадки – что делает Равка. Хитро выжидает? Задумала новое коварство? Или мы всё же сбили её со следа, когда удирали рекой?

Так или иначе, но путешествие наше было спокойным. Деревеньки попадались часто, пару раз мы ночевали на сеновале, и всегда могли купить хлеба и молока. Когда останавливались возле речки, Драгомир ловко острожил рыбу, и мы жарили её на прутиках над костром. Одихунтьевич страх как любил такую жареную рыбку и даже трясся от нетерпения, пока я поворачивала над пламенем жирного леща или серебристую плотвичку.

Когда мы вышли на знакомый тракт, я предупредила Драгомира:

– Ведём себя осторожно. Помни, что нам тут чуть шею не начистили в прошлый раз.

– Это ты мне говоришь? – хмыкнул княжич.

Я только посмотрела на него укоризненно.

– А что было-то? – тут же полез с расспросами кот.

– Надо было с нами тогда идти, а не обиженку строить, – поддразнила я.

Одихуньевич приготовился снова обидеться, но мы уже подходили к деревне, и он предпочёл сидеть на Драгомировом плече тихо, потому что на нас сразу же выскочили деревенские собаки и облаяли.

В самой деревне новости нас ждали совсем не обнадёживающие. Ярмарка, разумеется, давно закончилась, и все купцы и гости отбыли по своим домам, сёлам и весям. Уехали со своим семейством и гадалки Вамматар и Кивуня. Куда уехали? Да кто же знает? Это племя – как птичье перо. Где ночь застанет – там и ляжет, куда ветер дунет – туда и полетит.

– Да вы не переживайте, – успокоил нас староста Завид, на которого мы наткнулись у первого же дома. – Они к нам каждую ярмарку приезжают. Осенью, когда урожай снимем, обязательно приедут. Тут их и расспросите.

Он не узнал ни меня, ни Драгомира. Потому что в ту нашу встречу я была старухой, а княжич – молодцом удальцом. Теперь же перед старостой стояли старик и мальчишка. Кот на плече – он не в счёт.

– Три месяца нам ждать не с руки, – шепнула я Драгомиру, когда мы отошли от Завида Неревина на десять шагов.

– И что делать? – так же шёпотом ответил княжич. – Будем ловить ветер в поле?

– Зачем – ветер? – дёрнула я плечом. – Утром для нас жаворонки посмотрят, днём – ястребы, а вечером сов попрошу. Кто-нибудь чухню эту да углядит.

Мы купили на последние деньги хлеба и соли, сложили всё в купленную дорожную суму и отбыли из деревни.

У меня сердце защемило, хотя я не хотела в этом признаваться. Где-о поблизости бродили мои лошадки… Травку щипали… А Сивко-Буланко зорко посматривал по сторонам, охраняя табун… И пепелище избушки, где мы с Одихунтьевичем прожили так долго, тоже был неподалёку…

– Жили – не тужили, – уныло мяукнул кот, словно угадав мои мысли.

– Мы им и за это отомстим, – сказал вдруг Драгомир, и мы с котом удивлен на него уставились. – И за дом сожженный, – продолжал он, не замечая наших взглядов, – и за то, что спокойной жизни нас лишили. За всё ответят, ведьмы проклятые.

Одихунтьевич отчего-то промолчал, хотя я ждала, что сейчас начнёт язвить. Что касается меня, то я вместо ответа взяла княжича за руку. Так мы и пошли дальше – держась за руки. И Драгомир крепко сжимал мою ладонь в своей. И я вправду верила, что мы отомстим всем злодеям и победим всякое зло.

Птички меня не подвели, и уже на второй день сообщили, что повозка гадалок движется на север по большой дороге. Драгомир что-то там начертил прутиком на песочке, высчитал на пальцах и сказал, что за два дня можем догнать, если поторопимся.

Одихунтьевич уже не злословил, а молча ехал на спине Драгомира или у меня на руках, а мы торопились, как могли.

Мои сапожки стали серыми от дорожной пыли, а подошвы грозили оторваться. По вечерам у меня болели все косточки и все жилочки, я падала на землю или в сено (если удавалось набрести на стог или сеновал) и мгновенно засыпала. Держался первые две ночи, потемнел лицом от загара и от недосыпа, а однажды утром я обнаружила его рядом – сладко спавшим со мной в сене, голова к голове.

Между нами устроился Одихунтьевич и тихонько посапывал.

Было уже утро. Не раннее, а уже солнечное, яркое. Лучики проникали через щелястую крышу, золотили сенные травинки, и волосы Драгомира казались почти золотыми. Ресницы тоже казались почти золотыми. Хотя я знала, что они тёмные. Очень красивые ресницы – густые, изогнутые. И брови красивые – соболиные, вразлёт.

Я не удержалась и протянула руку, чтобы коснуться кончиком пальца этих бровей.

В последнее мгновение я остановилась, боясь разбудить. Пусть поспит, пока всё спокойно. Мы ведь не знаем, что произойдёт завтра… Даже сегодня…

Драгомир вдруг открыл глаза, и наши взгляды встретились.

Было так же тихо, так же посапывал Одихунтьевич, но что-то разом изменилось. Как будто я снова сидела на иве, над озером, и вдруг увидела Драгомира на берегу.

Сердце замерло, трепыхнулось, а потом застучало, будто хотело выпрыгнуть из груди.

Драгомир подался вперёд, и я тоже потянулась к нему. И всё это медленно, осторожно, словно мы боялись спугнуть друг друга.

Губы наши встретились, соединились, и вот уже получился поцелуй – самый настоящий, желанный для обоих, а не украденный впопыхах… Как в дни нашей юной юности, в батюшкином саду…

Ой, да и тогда было желанно для обоих!.. Ведь я всегда этого хотела… Этого поцелуя… Этого человека…

Крепкая мужская рука легла мне на щёку, чуть повернула мою голову, подсказывая, как будет удобнее, и поцелуй превратился в настоящее сумасшествие. Это когда в голове – лишь солнце и ветер. И любовь, конечно же… Как же без любви?..

Я закрыла глаза, позволяя солнцу и ветру захватить меня полностью, всю, без остатка. И даже не воспротивилась, когда Драгомир приподнялся на локте, уже нависая надо мной, прижимаясь грудью к моей груди…

– Милая… Дорогая… – прошептал он мне в губы, когда мы на мгновение прервали поцелуй, чтобы вздохнуть.

Вместо ласковых слов в ответ, я схватила его за шею и потянула на себя, снова ныряя в солнечно-ветровое безумие.

Рука Драгомира скользнула по моей щеке, потом по шее, потянула завязки на горловине моей рубашки.

«Златка! Горки у тебя золотые, а маковки – серебряные или яхонтовые?», – дразнил он меня когда-то.

Вот дались ему эти горки… Наглец какой…

Но я уже сама тянула шнурочки, чтобы ему легче было пробраться ладонью.

– Ма-а-а-ау! – заорал Одихунтьевич диким голосом, а Драгомир шарахнулся от меня и зашипел по-змеиному, потирая через штаны бедро.