Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория

— Рассказывай, Ратша, — просто велел Вечеслав. — С кем сцепился, из-за чего.

Мальчик поднял голову: отец на него не смотрел, глядел куда-то вдаль перед собой. Он вздохнул, словно шагал в глубокие, тёмные воды.

— С Твердом, Богшей и... — он замялся, а после назвал имя сына отцовского брата, — Будимиром.

Младший брат Вечеслава нарёк сына в честь их отца.

— Вот как, — сказал воевода князя Крутояра. — И кто зачинщик?

Ратмир потупился.

— Я.

У Мстиславы в груди что-то оборвалось. Она поняла, что угадала верно. Сын подрался из-за неё.

— И зачем ты полез в драку?

— Я не скажу, — насупился Ратмир.

Вечеслав не пошевелился, только угол скулы дёрнулся, будто натянутая тетива. Он тоже всё понял.

— Рассказывай, — повторил. — Матушка не узнает.

И тогда Мстислава поняла ещё кое-что. Что не зря подслушивала нынче их разговор.

И задумалась, а сколько таких разговоров она не подслушала?..

— Они сказали про неё... я не стану повторять, отец! — вскинулся Ратмир. — И ещё назвали... — свирепо потряс головой. — И ещё, что она тебя... приворожила... и ты... как т-телок... за ней... и...

Все слова у мальчишки закончились, и он вновь замолчал, кипя от гнева.

А Вечеслав, напротив, стоял такой спокойный, что Мстиславе сделалось жутко. Он всё ещё смотрел вдаль, но его тяжёлая ладонь легла сыну на плечо.

— Кто сказал всё это?

— Будимир. Тверд даже велел ему замолчать, но я не сдержался и кинулся, и тогда уж они втроём меня...

Голос Ратмира дрогнул, но упрямство слышалось в каждом слове.

— Я не стерпел. Они смеялись... — мальчик поднял голову, и в серых глазах его горело то же пламя, что в юности у Вечеслава.

Мужчина долго молчал и затем сказал тихо.

— Не всё решается кулаками. Но за твою матушку… ты прав. За неё стерпеть нельзя.

Сердце у Мстиславы обливалось кровью. Она представляла, что услышал сын от Будимира, который жил в одной избе со свекровью, что так и не приняла её.

А ведь по первости, когда только вернулись на Ладогу с княжичем Крутояром и княжной Радмилой, Мстислава старалась.

Не ради себя.

Ради мужа и дочери, потом ради них и Ратши... Только ко времени, как родилась Гнеда, Мстислава перестала стараться.

Она тоже о многом умалчивала и далеко не всё рассказывала Вечеславу, не желая вставать между ним и матерью.

Может, напрасно молчала. Может, если бы рассказывала, за её проступки не расплачивался бы нынче единственный сын. Шёпоты, пересуды за спиной не утихли все эти зимы. Позлословить люди любили, а то, как быстро муж дослужился до воеводы, и что князь Крутояр выделял не только его, но и её, Мстиславу, лишь подбрасывало дров в пожар народной молвы.

Тех, кто помнил добро, было больше, намного больше. Но оставались и те, кто по прошествии многих зим лишь очерствел, ожесточился.

Мстислава прижалась лбом к тёмному бревну, чтобы скрыть дрожь. Хотелось выскочить и обнять сына, закрыть ладонями уши, чтобы ни одно злое слово больше его не задело. Но она не могла, сама ведь не раз говорила: на чужой роток не набросить платок.

Поэтому Мстислава стояла и слушала, и сердце её то сжималось от горечи, то переполнялось гордостью.

— Больше к Будимиру не лезь, — вновь заговорил Вечеслав и сжал ладонь на плече сына. — Я схожу к брату, потолкую с ним.

Когда Ратмир несогласно мотнул головой, мужчина нахмурился.

— Ты слышишь меня? Больше я драк не потерплю.

Ратша упрямо насупился и вновь промолчал.

Вздохнув, Мстислава развернулась и медленно пошла к терему.

Потом всё как-то закрутилось: Вечеслава позвал князь Крутояр, и он ушёл. Ратмир прилёг на полати и незаметно для себя задремал, и Мстислава не стала будить сына, а порадовалась, что спит, потому что добрый сон лечил лучше всяких примочек. Вернулись Нежана и Гнеда, и втроём они поставили тесто для каравая, нарубили все для похлёбки. Проснулся Ратша и встретил коз после выгула, проведал в стойле лошадей. Ходил он скованно и неловко оберегал рёбра, и у Мстиславы в душе поднималось что-то очень чёрное и злое.

Она с трудом сдерживала себя и ни о чём не спрашивала, но чувствовала, что и сама способна пойти в избу деверя и оттаскать негодника Будимира за уши. А то и ещё чего похуже сотворить.

Стемнело, а Вечеслава всё не было, и они ждали его, пока не стало совсем поздно, и тогда Мстислава усадили за стол детей, но сама не смогла проглотить ни крошки. И уже почти ночью, когда в тереме спали все, кроме неё, на крыльце раздались знакомые шаги.

Мстислава поднялась со скамьи, на которой в свете лучины чинила изорванную рубаху сына.

— Не спишь, — выдохнул Вечеслав, бесшумно ступая по горнице, и даже самые противные половицы не пели под его шагами.

Он ведь сам их укладывал десять зим назад.

— Я всё слышала утром, — вымолвила Мстислава, и муж отчего-то невесело усмехнулся.

— Я знаю, — он пожал плечами и глянул на неё с укором. — Ужели ты мыслила, что я тебя не почую?

По правде сказать, да, мыслила.

— Ты был у брата? — спросила она, не дрогнув, что её маленький обман не удался.

Вечеслав вздохнул и потянулся всем телом, расправляя плечи, отчего рубаха на них да на груди натянулась.

— Был и не вечерял. Покормишь мужа сперва?

Он казался таким довольным и спокойным... Но Мстислава знала, что за напускной тишиной скрывалась неукротимая буря. Кивнув, она отошла к печи, достала горшок с ещё неостывшей похлёбкой, выставила на стол каравай и кувшин со взваром.

А потом села напротив Вечеслава, взявшегося за ложку, и окинула требовательным взглядом.

— Ох, и строга ты, Мстишенька, — попытался он отшутиться. Потом махнул рукой. — Ну, чего меня взглядом прожигаешь? Так и дыру прожжёшь! С братом я потолковал, тот обещал потолковать с Будимиром да всыпать паршивцу вожжей.

— Ратмир последние две зимы стал драться гораздо, гораздо чаще. Вот и хочу спросить тебя, сколько тех драк из-за меня было?

Вечеслав недовольно на неё посмотрел.

— Может, я и напрасно дал тебе всё услышать.

И если упрямством их сын пошёл в обоих родителей, то молчанием — точно в отца!

Мстислава чуть недовольно не стукнула ладонью по столу да сдержала себя в последний миг. Затем злость ушла, сменившись печалью и задумчивостью.

— Может, напрасно мы уехали из Нового града... — прошептала она.

Этот вопрос терзал её все десять зим на Ладоге. Крутояр предложил им остаться в Новом граде. Сам он возвращался, потому как совсем занемог отец, и княжеству требовалась крепкая, сильная рука. Вечеслав же решил, что нужен тогда-еще-княжичу, а Мстислава не стала с ним спорить. Сделала, как сказал муж.

— Мстиша... — глаза воеводы недовольно сверкнули.

— Что?! — шёпотом воскликнула она. — Ты видел его?! А под рубаху заглядывал?! Ему десять зим!

— Видел. Заглядывал, — проскрежетал Вечеслав и отодвинул ложку. — Ничего не поменялось бы, останься мы. В Новом граде людская память столь же крепка.

— Поменялось бы... — упрямо возразила Мстислава.

Но в своих словах она была не шибко уверена. Не одно, так другое рассказали бы её сыну. Муж прав, никто не забыл, как она смахнула себе косу при всём честном народе да призналась, что сотворил с ней Станимир, пусть и прошло уже семнадцать зим!

— Ратша станет воином. Сама ведаешь, сколько впереди его ждёт отметин да шрамов. Когда по весне он с порезом домой пришёл, ты так не тревожилась, — спокойно заговорил Вечеслав.

— Так порез он получил, когда с кинжалом учился обращаться, — вздохнула Мстислава. — А здесь ребятёнка избили.

— Ребятёнка? — Вячко вскинул брови и засмеялся. — Этот ребятёнок вскоре тебя перерастёт, а через пару зим отроком в дружине станет.

Мстислава чуть глаза не закатила. Мужу было не понять! Но ничего не сказала, потому что ругаться не любила. Подперев ладонью щеку, молча стала смотреть, как Вечеслав ел наваристую похлёбку, закусывая хлебом.

Он изменился за эти семнадцать зим. Как и она. У глаз его пролегли тонкие морщины, оставленные не только временем, но и походами, стужей, сражениями. На висках пробилась седина.