Адмирал моего сердца, или Жена по договору (СИ) - Коваль Дарья

— Вряд ли его это останавливает, — скривилась.

— Прежде отказов он не получал, — улыбнулся Аэдан.

А я так и застыла с приоткрытым ртом на секунду.

— Ещё буквально вчера ты пришёл в бешенство от одного только образа приближающегося ко мне лорда Грейстоуна, а теперь так спокойно рассуждаешь на похожую тему, только с участием Его величества, — прищурилась повторно.

— Адриан никогда не вломится в твои покои, если ты сама его не позовёшь, — привёл доводом к своей реакции Аэдан Каин.

Стало ли мне спокойнее? Как ни странно, стало. Сразу, как только мужская ладонь скользнула к запястью, ласково погладив символ бесконечности, запечатлённый на нём.

И только тогда я заметила, что брачная метка сменила свой оттенок. Она стала более насыщенной, словно ожила. Чёткий тёмный контур, пульсирующий в такт сердцу, напоминал очертания Левого и Правого — моих теней, всюду следующих за мной.

Я невольно вдохнула глубже, и холод внутри меня уступил место теплу — простому, тихому, но невероятно сильному.

Фаэтоны замедлили ход. Звон колоколов постепенно стихал позади, его сменил новый звук — мерный ритм волн, разбивающихся о камни. Воздух тоже изменился: в нём явственно пахло солью, влажной тиной и морской свежестью. Сквозь окна фаэтона открывался вид на просторную набережную, уходящую вдоль линии горизонта. Город позади растворялся в тумане, а впереди раскрывалось море — огромное, тяжёлое, безмолвное. Солнце склонялось к закату, и его свет ложился на воду золотыми дорожками, будто сама природа готовилась стать частью прощания.

Процессия свернула с мостовой на пирс, отсюда виднелись высокие мачты кораблей, украшенные траурными полотнищами. Моряки стояли на палубах в полном строю, их фигуры казались тёмными силуэтами на фоне алого неба.

Колёса фаэтонов глухо застучали по деревянным настилам пристани и вскоре остановились. Дверцы открылись. Дворецкий поспешно выстроил всех служащих, и воздух наполнился едва уловимым шумом множества шагов. Лакеи осторожно подняли урну, и нянюшка шагнула за ними, всё так же прижимая руки к груди, словно не хотела отпустить ни праха, ни воспоминаний.

Я вышла вслед за Аэданом. Соль моря быстро наполнила лёгкие, волосы зашевелились от ветра, платье чуть прилипло к ногам. С каждой секундой холод заката всё глубже пробирался под кожу, но рука мужа не отпускала мою, и это тепло не позволяло дрожи вырваться наружу. На побережье уже собрались моряки армады, офицеры, лорды и горожане, рискнувшие последовать за траурной процессией до конца. Люди выстроились широким полукругом, оставив нам дорогу к самому краю воды, туда, где был установлен высокий чёрный помост. На нём мерцали свечи в серебряных подсвечниках, колыхающиеся от ветра, и всё пространство вокруг словно задержало дыхание в ожидании.

Волны перекатывались у самого берега с низким, тяжёлым шумом, их ритм вторил барабанам, что звучали позади, но теперь казалось, будто само море отбивает траурную поступь. Закатное солнце уже касалось линии горизонта, окрашивая воду в густой алый цвет, словно в нём растворялась чья-то кровь. Урну установили на высокий помост, покрытый чёрным сукном. Серебряные завитки на её крышке блеснули в последних лучах, и моё сердце сжалось так сильно, что дыхание перехватило. Нянюшка поднялась рядом и, как в детстве Сиенны Анабель, протянула ко мне руку — дрожащую, холодную, но такую знакомую. Я сжала её пальцы, и в груди на миг снова стало теплее.

Толпа окончательно смолкла. Даже крики чаек улетели прочь, словно и они почтительно замерли.

Вперёд выступил Аэдан. Его чёрный мундир, отливающий золотом на петлицах, казался воплощением самой ночи. Голос мужа прозвучал низко и ровно, но в каждом слове слышалось больше, чем просто формальные слова прощания:

— Сегодня мы отдаём прах Его светлости посла Рэйес морю. Пусть волны сохранят его покой, а память о нём — останется в сердцах живых.

Моряки на палубах кораблей склонили головы, и над водой протянулся единый протяжный гул рогов, в котором слышалась печаль и сила. Император тоже шагнул ближе. Его фигура выделялась, как всегда, и даже среди траура вокруг он выглядел властным. Но голос прозвучал неожиданно мягко:

— Герцог Рэйес служил Гарду с верностью, достойной памяти. Его уход — утрата для всех нас. Но море не забирает, оно хранит.

Левый и Правый за моей спиной распахнули крылья шире, заслоняя меня от чужих взглядов. Но слёзы всё равно нашли дорогу. Императрица, скрытая под вуалью, в отличие от своего монаршего супруга, не произнесла ни слова, лишь её фрейлины зажгли новые свечи у подножия помоста. Их пламя дрожало, словно само разделяло скорбь. И именно тогда холодный голос разрезал вновь сгустившуюся тишину:

— Я ненавидела этого подонка почти всю свою жизнь.

Я вздрогнула. Не заметила ведь, как свекровь оказалась так близко ко мне, практически вплотную. Она стояла прямо, словно высеченная из мрамора, и только дрожь её пальцев, сжавших чёрные перчатки, выдавала волнение. Лицо её также скрывала траурная вуаль, но даже сквозь ткань чувствовалось — эти слова рвались из глубины, где слишком долго копилась горечь.

Наверное, именно благодаря последнему я ничего не сказала ей. Просто позволила продолжить:

— Когда-то он был моим женихом, — продолжила она, и её слова прозвучали громче, чем шум прибоя. — Я ждала его у алтаря. Ждала, в белом платье, с верой в клятвы, которые он сам мне давал. А он не пришёл.

У меня аж дыхание перехватило от такого внезапного откровения. Несмотря на то, что я вроде как и без уже примерно знала обо всём этом, хоть и не из её уст.

— Он ушёл к другой. К твоей матери, девочка, — её голос дрогнул, но тут же стал твёрдым, почти стальным. — Он бросил меня, чтобы жениться на ней. А потом она умерла при родах. Умерла, подарив ему тебя.

Моё сердце будто сжали стальными когтями. Каждое слово, сказанное ею, резало глубже, чем нож.

— С того дня я клялась, что никогда не прощу его. И не простила. Годы шли, мир менялся, но ненависть жила во мне. Я видела его живым, сильным, благородным в глазах других, и каждый раз вспоминала ту девчонку у алтаря, которую он предал, — замолчала, и молчала довольно долгое время, я почти решила, что не продолжит вовсе, но она всё же продолжила: — Теперь ты понимаешь, почему я даже смотреть на тебя не хочу? Ты олицетворяешь всё то, что когда-то практически сломало меня.

Она снова замолчала, и только шум моря вновь наполнил пространство. Потом её голос прозвучал уже тише, глухим шёпотом:

— Хотя сегодня, прямо сейчас… я понимаю, что ненависть не вернёт мне прошлое.

Она отвернулась, и мне показалось, что плечи её чуть дрогнули. Тишина, в очередной раз повисшая после её признания, звучала тяжелее любых барабанов. А до меня далеко не сразу, но, наконец, дошло, что нас с ней никто не слышит. Нас двоих отделялась ото всех тончайшая, едва заметная, мерцающая золотистыми искрами пелена.

Полог тишины?

Вполне ожидаемо для леди, чей стальной характер прославил её несгибаемую волю на всю империю. Такая бы точно не стала делиться своей слабостью на глазах всех просто так. Хотя во всём этом меня куда больше заинтересовало вовсе не это.

— Тени… — поняла, что стражи тоже остались с той стороны преграды, хотя обычно ни одно препятствие им не помеха.

— Откуда, по-твоему, у моего сына такая сила? — с отчётливой долей презрения фыркнула свекровь.

Презирала она явно мои умственные способности.

А я что?

Я подумала-подумала, и…

Обняла её. Крепко-крепко.

Хотя нет. Не совсем её. Ту юную девушку в белом платье, с верой в клятвы, из далёкого прошлого нынешней леди Арвейн, которую герцог Марселус Ренард Рэйес когда-то так сильно обидел.

Как к этому отнеслась сама свекровь?

Да какая разница, разводов в этом мире всё равно не существует…

Пусть терпит. Я же её терплю.

Она, кстати, и впрямь стерпела. Застыла, как камень. Я чувствовала, как под моими пальцами напряглось её плечо, словно она готова вот-вот оттолкнуть меня. Но не сделала этого. А потом к нам каким-то немыслимым образом подбежала Зои. Тихо, не издавая ни звука, будто боялась нарушить чары этого странного момента. Её тонкие руки обвили нас обеих. Неловко, поспешно, но оттого ещё искреннее.