Последняя жена (СИ) - Лерн Анна

Немного отдохнув, мы снова двинулись в путь. А ближе к вечеру размеренный ритм движения был нарушен. Услышав быстрый топот копыт, я выглянула из окна кареты. Впереди из-за холмов показалось плотное облако пыли. Через мгновение из него вынырнули несколько всадников. Они скакали во весь опор, и это был верный признак опасности.

Арсалан выпрямился в седле, а его рука легла на рукоять сабли. Дозорные резко осадили коней перед падишахом, вздымая тучи песка. Старший из них соскочил на землю.

— Повелитель! С севера приближаются всадники! Они идут плотным строем на перехват. Их очень много, не меньше двух тысяч!

Две тысячи. Для простого сопровождения это было критическое количество.

— Кто они? Чьи знамена? — резко поинтересовался Арсалан.

— Знамена скрыты пылью, — ответил дозорный. — Что прикажете, Повелитель?

Падишах не колебался ни секунды.

— Пусть навстречу им отправятся десяток «чаушей»*, — скомандовал он. — Я хочу знать, кто осмелился преградить путь императору на его же земле. И немедленно оцепить карету! Защищать Малику-и-Азам ценой жизни!

Повелитель ударил коня шпорами и, не оглядываясь, поскакал в начало процессии. Я видела, как его мощная фигура растворяется в золотистом мареве заката, и старалась унять панику, которая всё сильнее охватывала меня.

Смеркалось. Степь поглотило вязкое гнетущее безмолвие, которое лишь изредка нарушалось фырканьем коней и приглушённым лязгом доспехов. Гвардейцы вокруг кареты замерли, превратившись в безмолвные изваяния, но я чувствовала исходящее от них напряжение. Тётушка Гюльбахар сидела в углу, её пальцы судорожно перебирали чётки, а губы неустанно шептали суры. Я же чувствовала, как внутри меня холодными иглами разрастается тревога. Почему так долго? Почему до сих пор нет никаких новостей?

Прошло около часа, которые показались мне вечностью. И вдруг раздался крик:

— Едут!

Я выпрыгнула из кареты, но кольцо воинов было слишком плотным: за их широкими спинами ничего не было видно.

— Повелитель! Он возвращается! Хвала Всевышнему, жив! — пронеслось по рядам. Этот крик облегчения волной прокатился по всей колонне.

А затем над степью раздался мощный голос Арсалана:

— Воины, опустите клинки! Сегодня Аллах ниспослал нам свою милость! У нас новый союзник, чья сила умножит нашу мощь! Хвала Аллаху! Асхаб-хан со своим войском признает нашу власть и присоединяется к походу!

Среди гвардейцев воцарилась секундная гробовая тишина, которую тут же сменил изумлённый ропот.

— Хвала Аллаху! Хвала Императору!

Я стояла, прижав руку к груди, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Получилось. План, который казался безумной авантюрой, сработал. Ишани справилась! Она доставила моё послание отцу, и Асхаб-хан, этот гордый степной волк, не просто прочитал его, он услышал меня. Он принял предложение женщины.

Гвардейцы расступились, образуя живой коридор. Ко мне стремительной походкой шёл Арсалан. Воины замерли, и в наступившей тишине был слышен только треск факелов.

Повелитель сделал то, что заставило всех затаить дыхание. Он снял перчатку и, взяв мою руку, поцеловал её. А потом склонил голову ниже, чем позволял его статус императора, и прижал мою ладонь к своему лбу.

Это был жест высшего признания.

Затем Повелитель выпрямился, всё ещё не выпуская моей руки, и повернулся к войскам.

— Аллах подарил мне не просто жену. Он подарил мне Малику, чьё сердце бесстрашнее сердца львицы, а ум острее любого клинка. Отныне каждый, кто склоняет голову перед падишахом, склоняет её и перед императрицей. Её воля — это моя воля! Смотрите на эти знамёна! — Арсалан указал на приближающихся всадников Асхаб-хана. — Отныне воины хана встанут плечом к плечу с моей личной гвардией. Мы — единый кулак. Этот кулак сокрушит любого, кто посягнёт на наши земли. И всё это плод ума женщины, которая носит под сердцем будущего наследника!

Арсалан крепче сжал мою ладонь. Я чувствовала на себе тысячи взглядов, но не опустила глаз.

Подъехавшие всадники спешились и направились к нам. Впереди шёл широколицый мужчина с резко очерченными скулами и густой бородой, слегка тронутой сединой. На нём были кожаные доспехи, за плечами развевался плащ из волчьей шкуры.

Асхаб-хан остановился в нескольких шагах от нас, заложив большие пальцы за широкий пояс. За его спиной замерли суровые воины.

— Асхаб-хан! — обратился Арсалан к вождю, призывая его засвидетельствовать этот союз перед всеми. — Мой хлеб — твой хлеб.

Хан медленно кивнул и перевёл на меня внимательный взгляд.

— Это твоя бегум, император?

— Это моя Малика, — падишах гордо приподнял подбородок.

— Ну что сказать… Малика умеет убеждать так, как не умеет ни один визирь. Поэтому мы здесь. Моя армия — твоя армия, Повелитель.

___________

*Чауши — военно-административные чины, выполнявшие особые поручения правителя. В походах они сочетали в себе функции глашатаев, курьеров и офицеров-переговорщиков. Чауш обладал неприкосновенностью: убийство такого вестника считалось тягчайшим преступлением против дипломатии и веры, равносильным объявлению войны на полное уничтожение.

Глава 90

Пока степь сотрясалась от ликования и приветствий союза Асхаб-хана и Великого могола, в глубине лагеря, там, где стояли шатры персов, начиналась другая история.

У доверенного тысячника шаха Шахрияра была одна важная задача — следить за тем, как Великий Могол обращается с «жемчужиной Персии». Шахрияр остался во дворце, уверенный, что его дочь уже делит ложе с императором, но письмом он всё же предупредил Бахрама, чтобы тот не спускал глаз с Фирузе.

В ту ночь, когда принцесса вошла в шатёр Повелителя, тысячник притаился в тени повозок с провиантом. Он увидел, как спустя некоторое время полог откинулся, и генерал Тарик вывел Фирузе. На неё была накинута шаль, скрывающая лицо. Бахрам прищурился, не веря своим глазам. Руки молодой госпожи были грубо стянуты веревкой под широкими рукавами халата.

Генерал повёл Фирузе на окраину лагеря, в неприметный серый шатер, окруженный плотным кольцом стражи.

— Собака... — выдохнул Бахрам, сжимая рукоять сабли. — Он сделал из дочери Шаха пленницу! Унизил Персию!

Тысячник дождался глубокой ночи и пробрался к шатру, где находилась Фирузе. Воин двигался совершенно бесшумно, чтобы обойти нукеров, охраняющих принцессу. Бахрам лёг на землю позади шатра, вжимаясь лицом в пыльную траву, и прислушался. Сквозь плотную ткань доносились сдавленные рыдания.

— Умоляю, госпожа, выпейте воды, — услышал он взволнованный голос служанки.

— Моя честь втоптана в грязь! — всхлипнула Фирузе. — Мало того, что Могол отверг меня, он подсунул мне своего пса! Своего ахади! Ты понимаешь, что это значит? Я не бегум падишаха! Я жена солдата!

Бахрам медленно отполз назад. Каждое слово принцессы жгло его слух, как расплавленный свинец. Ахади... Простой воин-одиночка! Великий Могол не просто унизил Шахрияра, он плюнул ему в лицо, смешав царскую кровь с грязью!

Больше ждать было нельзя. Тысячник действовал быстро, как и подобает опытному воину. Дождавшись смены караула, Бахрам тенью метнулся к коновязи. Он выбрал самого выносливого жеребца, на всякий случай перерезал привязи остальных лошадей и растворился в ночной степи. Ему предстояла бешеная скачка. Шахрияр должен узнать, что его союзник — змея, которую нужно раздавить сапогом!

* * *

Во дворце Великого Могола царила глубокая ночь. Тишину нарушали лишь стрекотание цикад и недовольное сопение Далат-хана. Главный евнух гарема крутился у главных ворот по долгу службы. Его привёл сюда слух, что начальник караула припрятал в сторожке кувшин с изумительным шербетом и поднос свежайшей пахлавы, чтобы угостить ими одну из служанок.

— Какой грех! О, Аллах, какой разврат! — возмущённо шипел Далат-хан, прячась в тени жасмина.

Он воинственно поправил тюрбан и, прищурившись, уставился на освещённое окно караулки. — Узнаю, кто эта распутница, клянусь бородой Пророка, накажу! Бесстыдники! Шайтаны! Да чтоб у вас слиплось всё!