Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Проверяю принесенный Немцовым фонарь и веду эту команду мечты к скрытой в кладовке двери – в Хтонь и неизвестность.

Глава 15

Подземелья и ну как бы драконы

К моему облегчению, Тихон у секретной двери сразу берет след, причем влево, то есть в сторону от моей купальни. Это хорошо. Значит, удастся сохранить маленький секрет для меня и моей девушки.

Впрочем, радость быстро испаряется – в направлении купальни подземелья довольно проходимые и даже по‑своему уютные, не то что здесь, рядом с границей аномалии. Запахи бьют в нос: вековая пыль, прогорклый машинный дух от давно умершего бойлера, плесень. Под ногами хрустят битые кирпичи и стекло. Фонарь выхватывает из мрака клочья старой паутины, свисающей с труб, словно седая бахрома, и неразличимые от времени граффити. Странно тихо – только капает вода и шуршат наши шаги.

В глубине, за грудой ломающегося под ногами шифера, зияет трещина в стене. Приходится протискиваться боком, пачкая куртки. Кирпичная кладка сменяется каменной, холодной и мокрой на ощупь. Под ногами у нас теперь липкая илистая грязь. Исчезают запахи, их сменяет тяжелый неподвижный воздух склепа с привкусом ржавчины и тления. Температура падает градусов на десять, холод с легкостью проникает под дрянную казенную одежду, доставая тело, кости, костный мозг…

– Аномалия, – нервно шепчет Степка. – Ну здравствуй, ять, Хтонь‑матушка. Тихон, нам точно туда‑на?

– Точняк, – уверенно отвечает нюхач, сжимающий в руке Батонову зубную щетку. – След свежий совсем, и полусуток нет.

Следуя чутью Тихона, мы делаем несколько поворотов, и я понимаю, что потерял ориентацию в пространстве. Возможно, мы сейчас под казармой – или уже в нескольких километрах от нее. Браслеты, однако мигают зеленым огоньком и током не бьют – значит, мы на территории колонии, ну или по крайней мере опричные алгоритмы в этом уверены.

Внезапно проход обрывается – перед нами обширное пустое пространство. Вожу по нему фонарем – это зал с барельефами. А вот и каменная чаша с острыми краями… Да, однажды я уже был здесь – в первые дни в колонии, когда Данила открыл для меня дверь в карцере. Тогда я полагал, что сплю, и ничему особо не удивлялся. Кровушкой за память заплатил, и даже не поторговался, лошара… Молодой был, неопытный. А теперь уже насмотрелся на всякое и пообвыкся.

И все‑таки что‑то здесь не укладывается в рамки нормального даже по меркам аномалии. Прислушиваюсь к ощущениям и понимаю, что на меня кто‑то смотрит – пристально, с холодным насмешливым любопытством. Это точно не мои три раздолбая… Резко оборачиваюсь, направляю фонарь в направлении, подсказанном интуицией – и замечаю высокую худощавую фигуру. Явно мужчина, но волосы длинные и взбиты в пышную прическу в духе земных восьмидесятых. Одет в ветхий мешковатый камзол и сомнительной чистоты рейтузы. Какой‑то не первой свежести прекрасный принц. Взгляд выцветший и словно пьяный, глаза с нездорово асимметричными зрачками… Так, а почему я вообще вижу такие детали, он же довольно далеко стоит? Непроизвольно мигаю – и фигура исчезает, словно не было. Шарю лучом фонаря по полустертым барельефам – нет, ничего… И спутники мои не насторожились, а ведь они – два орка и нюхач. Ладно, будем решать более насущные проблемы.

– Тихон, куда дальше?

В просторном, продуваемом сквозняками зале след держать явно труднее, чем в узких проходах. Тихон с минуту дергает головой, концентрируется на зубной щетке, потом без особой уверенности указывает влево:

– Вроде туда…

Находим очередное ответвление и идем по нему. Стены здесь ровные, и на них цветет плесень, мерцающая нежно‑сиреневым, словно скопление светлячков. В тишине начинает прорезаться новый звук – едва уловимый высокочастотный звон, будто кто‑то водит пальцем по краю тонкого хрустального бокала. Звук вибрирует в костях, от него противно сводит скулы.

Но Гундрук явно слышит что‑то еще, потому что прыгает вперед – метров на пять! – и принимает боевую стойку. Вовремя, черт возьми! По коридору на нас несется бесформенная масса из грязи и щупалец. Впереди – это даже мордой не назовешь – торчат мерцающие глаза.

Гундрук бросается вперед, и его арматурина со свистом врезается в студневидное тело чудища. Острый край проваливается в липкую массу с противным хлюпающим звуком, из пробоины вытекает густая черная слизь. Тварь даже не думает отступать – из её бока вырывается щупальце и с хрустом обвивает левую руку орка. Гундрук, хрипло рыча, дергает арматуру и бьет по отростку, но лишь царапает жесткую шкуру.

Как помочь ему? Коридор слишком узкий, если я приближусь, скорее сам попаду под орочий удар. Направляю вперед воздушное лезвие, но оно не успевает за аморфной извивающейся тварью…

Из туши монстра выползают новые щупальца, липкие и цепкие, пытаясь охватить шею и ноги орка. Гундрук колотит монстра без остановки, отсекая куски плоти, и те медленно ползут обратно. Форма и серая кожа орка покрываются шипящей слизью.

Внезапно тварь замирает, готовясь к новому выпаду – и Гундрук, используя этот миг, резко прорывается под щупальцами и вгоняет арматуру в самый крупный глаз. Раздается хлюпающий хлопок, уши закладывает от воя… вот откуда, спрашивается, он исходит? Орк, сжав зубы от напряжения, протаскивает железяку вниз и разрывает чудище пополам. Оно медленно оседает, превращаясь в черную зловонную лужу. Гундрук выпрямляется во весь рост, воздевает оружие так, что кончик царапает потолок, и протяжно, торжествующе орет. Крик рвется из самой глубины его орочьего существа. Аж завидки берут – немного же парнишке нужно для счастья…

Степка кидается осматривать поверженную кракозябру и уныло тянет:

– Ну что за говна, никакого хабара, врот… Даже глазоньки не выковыряешь, вон, растворяются уже. А, стоп! Что я нашел! Мое, мое, я первый увидел!

Пресекаю это торжество алчности:

– А ну‑ка давай сюда! Да верну я, верну – но вдруг что‑то опасное…

Находка шустрого Степки на первый взгляд опасной не выглядит. Это древняя серебряная монета, квадратная, массивная. На аверсе – профиль женщины с могучей челюстью, явно орчанки – глаза прищурены, рот искривлен в презрительной гримасе.

– Это Лена, – проявляет неожиданные познания Степка. – Куруканская царица, двенадцатый век…

Догадываюсь, что Лена – не сокращение от имени Елена, а по названию великой сибирской реки… или, наоборот, река названа в честь царицы.

Бросаю монету назад Степке – тот подается навстречу всем телом.

Так, ладно, повеселились и будет.

– Тихон, мы правильно идем?

– Вроде да…

Через пару сотен шагов коридор преграждает древнее механическое устройство – тяжелая железная решетка, висящая на закопченных цепях. Сбоку тускло поблескивает массивный ворот с рукоятью. Дергаю рукоять – ноль эффекта, металл не сдвигается даже на миллиметр – намертво врос в камень.

Степка горделиво приосанивается:

– А ну‑ка, уступи дорогу профи!

Гоблин степенно подходит к механизму. Его цепкие пальцы скользят по стальной оси и мгновенно находят то, что ищут: крошечный зазор, где какая‑то деталь слегка отходит. Степка прикрывает глаза, концентрируется, а потом его ладонь коротко и резко бьет по основанию механизма.

Раздается сухой щелчок, похожий на выстрел. Ось проседает. Степка наваливается на рычаг, и внутри ворота что‑то с хрустом поддается. Цепи звякают, срываясь с креплений, решетка с грохотом обрушивается вниз, взметая клубы пыли. Степка неспешно отряхивает руки, любуясь результатом своей работы.

Чем‑то мне это все не нравится… Весь мой жизненный опыт буквально кричит, что реальные препятствия никогда так запросто не обходятся. А тут будто кто‑то специально настроил квесты аккуратно под скилл‑сет моей патички. Сейчас еще лут должен дропнуться…

– Мое! Мое! Я увидел! – орет Тихон, одним прыжком перемахивает упавшую решетку, бросается в глубь коридора, нагибается и тут же гордо выпрямляется – в его руке блестит еще одна серебряная монета с профилем орочьей царицы Лены.