Сумрак - Vey Eka

– Второй: виновник умрёт без лечения. Жертва останется инвалидом, но выживет. Что тогда?

Эми замерла. Потом прошептала:

– Виновнику… Он должен жить, чтобы ответить за своё деяние.

– Третий: виновник – твой брат. А выжить сможет только один.

Эми не ответила сразу. Лишь спустя минуту сказала:

– Я бы отдала жертве. Наверное, это справедливо. Хотя сердце говорит иначе… Но захотел бы мой брат жить с таким грехом и с такой безмерной виной? Если да – значит, он бессовестный человек. И тогда мой выбор тоже оправдан.

Лидия кивнула, удовлетворённо.

– А теперь представь, что рядом с тобой стоит кто-то, как я, и говорит: «Ты не права. Ты поступаешь неправильно». Что бы ты сделала?

– Послушала. Но выбрала бы всё равно по-своему… наверное…

– Вот и отлично, – сказала Лидия. – Тогда почему ты думаешь, что выбор Ильи – это твоя вина? Вы просто говорили. Но он уже был захвачен грехом. Он лишь использовал твои слова, чтобы оправдать то, к чему и так шёл. Это его ответственность. Не твоя.

Эми закрыла глаза. Её плечи дрожали. Потом она посмотрела на Лидию и прошептала:

– Больно… Но… Я не знаю, получится ли у меня. – Она смотрела на свои дрожащие пальцы. – Я чувствую себя разбитой. Как будто внутри – только осколки.

– Но ты всё ещё здесь. Всё ещё ищешь. А значит – не сломалась. – Лидия накрыла её руки своими. – Это и есть начало пути.

Эми подняла взгляд. Свет в глазах был слабым, но он уже пробивался сквозь тьму.

– Спасибо. Вы правы. Я хочу двигаться дальше. Я… устала быть мёртвой.

Они обнялись. Объятие не обещало чудес. Но в нём было самое важное – тепло. Принятие. Надежда. Лидия осталась с Эми, предложила чаю, Эми слабо улыбнулась и кивнула. Вместе они прошли на кухню.

***

Крис сидел на лавочке, закинув ногу на ногу, но, как ни старался, его поза не выглядела расслабленной. Внутри бушевал шторм. Гавриэль стоял чуть поодаль, ссутулив плечи, уставившись в одну точку, будто надеясь прожечь взглядом стену дома.

– Она слишком долго там, – буркнул Крис, не поднимая глаз.

– Не дави, – отозвался Гав, но кулаки его вновь сжались. – Это ведь ты сказал – «Бла-бла-бла…плакса…я великий Крис и меня ничего не волнует». А теперь сам как на иголках.

– Потому что… – Крис осёкся. – Потому что это неправильно. Это не она. Она не должна была… вот так.

Он не договорил – в груди снова сжалось. Как будто оттуда вырвали что-то важное и оставили пустоту. Сердце? Смешно. У него нет сердца. И всё же…

Наконец Лидия вышла. Крис встал, когда увидел её – почти непроизвольно. Гав стоял чуть в стороне, его пальцы всё ещё были сжаты в кулаки.

– Ну?! – выдохнул он.

Лидия улыбнулась. Тихо, но с уверенностью:

– Она возвращается. Не тревожьте её. Просто будьте рядом. А остальное… она сделает сама.

Крис молчал. Он лишь смотрел на окно, где, как ему показалось, промелькнул силуэт. И впервые за долгое время – вдохнул. Глубоко. По-настоящему. И никто не произнёс ни слова.

Потому что иногда – тишина говорит больше, чем любые слова.

Глава

. – Где гаснет гнев

Громов стоял перед зеркалом, застёгивая куртку и готовясь к выходу. Он почти был готов, когда взгляд его упал на маленькую девочку, сидящую на стуле рядом. Аня. Её голубые глаза внимательно следили за ним, а в руках она теребила своего плюшевого мишку с оторванным ухом. В своём простом белом платьице, запутанном в листья и травинки, она казалась хрупким призраком. Но несмотря на внешнюю невинность, её присутствие было наполнено силой и тихой уверенностью.

– Ты снова идёшь на встречу? – тихо спросила Аня. Её голос был мягким, почти незаметным, но с тем особым оттенком, который всегда появлялся, когда она что-то рассказывала. Громов не мог не улыбнуться, услышав этот детский, но по-взрослому мудрый голос.

– Да, – ответил он, поправляя воротник. – Мне нужно поговорить с Лидией.

Аня нахмурилась, будто обдумывая его слова. Она, конечно, не понимала всех тонкостей их отношений, но всегда с интересом слушала рассказы Громова о встречах и планах. Их беседы напоминали разговор не взрослого и ребёнка, а двух равных. Громов делился с ней всем, что его тревожило, а она слушала с тем вниманием и терпением, какое могла дать только душа, давно оставившая мир живых.

– Это будет интересно? – спросила она, глядя на него в ожидании.

– Думаю, да, – улыбнулся Громов и протянул ей маленькую деревянную фигурку солдатика.

Аня с радостью приняла её, несмотря на свою печаль. Её глаза на мгновение наполнились светом. Он знал, как важно для неё держать в руках что-то знакомое и простое – что-то, что отвлекало от потери.

– Это тебе, – сказал он. – Чтобы не скучала. Я скоро вернусь.

Аня кивнула. В её глазах всё равно оставалась тихая грусть. Она не могла скрыть её, но старалась. В этом и заключалась её особенность. Даже в своём невидимом, потерянном состоянии, она умела быть рядом – принося Громову то спокойствие, в котором он так нуждался.

Аня была не просто призраком, не просто душой, затянутой в мир Сумрака. Её жизнь оборвалась, когда ей было около шести. Убитая кем-то, она осталась застрявшей между мирами – не помня прошлого, но чувствуя, что в нём было что-то важное. Она часто вспоминала маму, по которой скучала, хотя и не могла вспомнить её лицо. Громову было больно думать, что, возможно, она никогда не встретится с ней вновь.

Но, несмотря на всё, Аня не была такой, как другие потерянные души. Она была яркой, умной девочкой с богатым воображением и странными, глубокими мыслями. Она часто задавала вопросы, на которые Громов не мог ответить – и которые заставляли его задумываться о самом себе.

– А ты уверен, что Лидия не… – начала было Аня, но замолчала, глядя на него, будто пытаясь что-то уточнить. – Не обидит тебя?

Громов рассмеялся, поправляя волосы и щуря глаза.

– Нет, не обидит, Аня, – сказал он, скорее самому себе. – Лидия… она не такая. Она спокойная, открытая, милая, надёжная… и невероятно красивая.

Он немного замолчал, затем продолжил, словно проговаривая то, что давно носил в себе:

– Я всегда замечаю детали. Особенно, когда речь идёт о людях, рядом с которыми мне приходится быть. Её лицо – овальное, с тонкими чертами, как у рисунка, который когда-то был живым. Высокие скулы… в них читается её хрупкость, и она не случайна. Прямой нос, мягкий подбородок – всё будто бы вырезано с точностью. Лоб высокий, уже с первыми морщинками, хотя ей всего тридцать два. Не от радости они появились, точно не от радости.

– А глаза… большие, светло-карие, как осенние листья. Тёплый, но тяжёлый цвет. И взгляд… часто опущен, словно она избегает смотреть в лицо миру. В них – тоска, раскаяние и какое-то странное сожаление. Но главное – не боль. Пустота. Такая, какая бывает у тех, кто давно не может найти себе места.

– Волосы длинные, каштановые с рыжим отливом. Волнистые, лёгкие, заплетены в косу, которая аккуратно обвивает лицо. На висках уже есть серебристые пряди – думаю, от стресса, от всего, что она пережила. Даже призраку это даётся нелегко.

– Телосложение у неё хрупкое, не для красоты, а чтобы остаться незаметной. Но всё равно в ней есть грация. Внутренняя сила. Одежда простая – платья, как из старых времён: серые, бежевые, оливковые. Ничего яркого. Всё – чтобы не привлекать внимания. И, может, она даже не хочет, чтобы её замечали.

– Но на шее – кольцо. Обручальное, на тонкой цепочке. Это символ утраченной любви. Может, она сама уже не помнит, что оно значит. Но я помню, как она сжимает его, когда задумывается. Аромат от неё – лаванда. Свежий, успокаивающий. Сухие травы и воздух. Как будто она стремится к гармонии, которую не может найти.

Аня всё так же держала своего мишку. Несмотря на то, что у него давно оторвано ухо, она всё равно любила его, как раньше. Немного улыбнулась – едва заметно, но по-настоящему.

– Я всегда буду с тобой, Громов, – сказала она тихо, как будто это было самым важным, что она могла сказать.