— Я рад видеть того, кто послал за мной своего человек, — произнёс Леонардо. Акцент конечно же у него был, и я бы сказал очень сильный. Склонения он путал. Но, блин, я бы за полгода точно так итальянский не выучил… — У меня много вопросы к тебе, боярин Строганов. Очень много.
— Обо всём поговорим, — сказал я. — Но позже. Сейчас вам с дороги устроиться надо, отмыться, поесть.
Я повернулся к холопам у ворот и велел топить баню. Потом переглянулся с Главом. Про то, что такое баня, Леонардо наверняка знал*. А вот чем здешняя баня отличается от того, что он себе представляет, парень пока не догадывался. Глав смотрел в сторону, но угол рта у него дёргался.
(От авторов: Бани располагались вдоль реки Арно (одна из самых известных находилась в квартале Сан-Никколо) на восточной окраине города. Интересно, что их обустройство было связано с городской инфраструктурой: флорентийцы в то время ставили на реке специальные плотины (pescaia), чтобы регулировать поток воды — это одновременно обеспечивало подачу воды в бани и помогало бороться с наводнениями.
Это было публичное пространство. Сюда приходили не только помыться, но и пообщаться, отдохнуть. Однако из-за самой природы таких мест — люди в состоянии обнажённости или почти обнажённости — бани становились и зоной повышенного риска с точки зрения общественной морали. Историки отмечают, что здесь нередко происходили инциденты, в том числе связанные с однополыми контактами, что вызывало тревогу у городских властей и церкви.)
— Он не один приехал, — сказал Глав. — С ним двое друзей. Ручаюсь за обоих, всю дорогу на глазах.
— Разместим, — сказал я. — Дом найдётся.
У крыльца ждали двое. Первый — лет двадцати пяти, с шеей борца и перебитым носом, бровь в старом шраме — Томмазо, литейщик из мастерской Верроккьо, как отрекомендовал его Глав. Второй совсем молодой, лет семнадцати, с кожаной сумой через плечо, из которой торчали кисти. Звали его Якопо. Я пожал руки обоим. Отвечали они с заминкой и всё поглядывали по сторонам, на стену, на мостовую, на караульных.
— Мои друзья думают, куда они попали, — сказал Леонардо. — Мы ехали долго. Видели города, сёла. Дороги… где их нет совсем, где их строят. А твой дом не похож ни на что. В нём Венеция и Русь сразу. Я не знаю, как сказать это по-русски правильно.
— Ты уже сказал, — ответил я.
Я посмотрел на своё хозяйство их глазами. Мостовая из тёсаного камня до самых ворот. Кирпичная стена в два пояса, с перевязкой через три сажени, и на лесах уже стучали мастерки.
Потом я стал прикидывать куда посадить гостя первым делом.
— Сегодня вы гости в моём доме, — объявил я. — Служанка покажет спальни. А завтра выберем вам отдельный дом, я всё покажу, и тогда разговор пойдёт легче.
— Хорошо, боярин, — согласился Леонардо. — Завтра так завтра.
На пороге уже стояла Нува. Гостей она приняла и повела внутрь, и Якопо, проходя мимо неё, споткнулся на ровном месте. Как я потом узнал, африканку он видел первый раз в жизни. Хотя это казалось странным, всё-таки Флоренция торговый город, но как позже выяснилось рабских рынков в привычном нам понимании там не было и массовым явлением не было.
Я посмотрел на Глава. Мин держала его под руку, Аглая сидела у него на локте и обеими ладонями трогала отцовскую повязку на глазу. Поговорить хотелось до зуда, но у этих троих прав на него сегодня было больше.
— Иди домой, — сказал я. — Через три часа протопится баня, я за тобой пошлю.
— Добро, — кивнул он. — Разреши взять в баню Ждана. Он показал себя очень хорошо.
Я задумался. Глав людей хвалил редко, а приближал ещё реже. Если уж замолвил за него слово, к человеку стоило присмотреться. Тем более что и Некрас за эту зиму показал себя так, что дальше некуда.
— Возьму, — сказал я. — И Некраса позовём. Париться ему нельзя, а пиво пить можно. — Глав вопросительно вскинул бровь над единственным глазом. — Потом всё расскажу.
Глав кивнул и пошёл к своему дому. На крыльцо тем временем вышли Олена с Ивой.
— Одноглазый вернулся, — сказала Ива, глядя вслед. — А фрязин твой ничего. Плечистый.
— Ива! — проворчал я в сердцах. — Ей Богу, выдам тебя замуж и…
— Молчу, молчу, — спряталась она за спину Олены.
Та же просто усмехнулась нашей пикировке.
— Олена, поднимай холопок, — покачав головой из-за поведения сестры, сказал я. — Стол накрывать на всех. А в баню пусть несут мясо, рыбу и пива побольше. Вечер будет долгий.
Баню в Александрийске я ставил с размахом, на десятерых, с предбанником в полдома и столом посередине. Печь клали из того же кирпича, что шёл на стену, каменку набивали окатышами с реки. Полки велел тесать из липы, она не жжётся и не смолит. Дров эта печь жрала прорву, зато жар держала до утра.
Собрались к закату. Глав, Богдан, Ждан, Некрас и трое фрягов. И первым в парную сунулся Томмазо. Вошёл смело, огляделся и полез на верхний полок, на самое горячее место. Я поддал на камни ковш квасу, и по парной пошёл хлебный дух.
Томмазо сначала задышал ртом. Потом прикрыл лицо ладонью. Потом согнулся и что-то быстро заговорил по-своему.
— Он спрашивает, зачем вы это делаете, — перевёл Леонардо. Сам он уже сполз на нижний полок и дышал через раз. — Он спрашивает… какая вина на нём, что его так наказывают.
— Скажи, что это не наказание, — ответил я, — это удовольствие.
Леонардо перевёл. Томмазо посмотрел на меня, как на человека, сказавшего страшное, слез с полка и пошёл к двери. И стоило ему вывалиться в предбанник, как оттуда донёсся счастливый стон.
Якопо оказался умнее. Он с самого начала сел на нижний полок у двери и оттуда сообщил, что внизу жить можно. Леонардо же терпел. Пот с него лился ручьями, но он держался и дотошно расспрашивал, почему жар стоит вверху, а внизу легче, и зачем лить воду на камни, если жарко и без того.
На второй заход Томмазо вернулся. Видимо гордость или желание проявить себя оказались сильнее жара. Он сел уже на нижний полок и досидел до конца. А на третий полез снова наверх и оттуда велел передать, что теперь понял и что во Флоренции такого нет.
— Во Флоренции такого нет нигде, — согласился Леонардо и добавил подумав: — И слава Богу.
(От авторов: отношение к мытью в Европе XV века уже портилось, а к XVI веку медики и вовсе объявят горячую воду и открытые поры воротами чумы. Регулярно мыться Европа перестанет почти на два столетия. Русская баня всё это время будет исправно топиться по-белому и по-чёрному.)
Потом я парил Глава.
Уложил его на полок, прогрел двумя вениками, не касаясь, повёл от пяток к плечам, прошёлся вдоль хребта, по лопаткам, обратно.
— Всё, — сказал он наконец, — хватит, а то усну с дороги прямо тут.
Потом за меня взялся Богдан. Охаживал он меня так, что я вспомнил пару слов, которые при митрополите лучше не произносить. Левое плечо, правда, обходил бережно, про стрелу он помнил.
А потом настала очередь гостей.
Леонардо решился первым. Лёг на полок, вытянулся, кивнул. Я прогрел его и опустил веники.
— МАДОННА!
Стены выдержали. Дальше он терпел молча, только пальцы на ногах поджимались при каждом ударе. Когда я закончил, он сел, потрогал собственное плечо и заявил, что кожа у него теперь новая.
Томмазо орал на всю баню и поминал своих святых по именам, всех подряд, я насчитал не меньше дюжины. А когда я остановился, он приподнял голову.
— АНКОРА! — потребовал он.
— Ещё, значит, — перевёл Леонардо и лёг обратно на полок. — Тогда и мне.
Пришлось добавить обоим. Якопо от веника сбежал в предбанник, к Некрасу, и больше в парную не совался.
Под конец пошли к реке. Вода в конце апреля стояла ледяная, я нырнул первым, за мной Богдан со Жданом. Леонардо вошёл по грудь, задышал со свистом и начал вслух считать до десяти, чтобы себя не жалеть. А Томмазо разбежался с мостков и прыгнул.
