Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей

— А-А-А!

Орал он уже из воды, но вылезать при этом не спешил. Якопо в реку не пошёл вовсе. Он стоял на берегу в чистой простыне, смотрел на нас как на больных.

В предбаннике Некрас встретил нас с кружками наготове. Они с Якопо за это время о чём-то сговорились на пальцах. Оба выглядели довольными беседой.

Тут в дверь постучали. Холопы принесли стопу чистого: рубахи, порты, онучи, всё по росту, гостям взамен дорожного.

— А наша одежда? — спросил Леонардо.

— Пропарят, вычистят и вернут, — сказал я.

Про то, что тащить в дом дорожных вшей и прочий гнус я не намерен, вслух говорить не стал. Люди они не глупые, сами догадаются.

Стол в предбаннике уже ломился. Мясо, рыба, пиво в жбанах. После парной и реки ели так, что холопы дважды бегали в поварню за добавкой. Ждан больше молчал и смотрел у кого пусто в кружке. Некрас порозовел и повеселел. Разговор пошёл, и Леонардо мерно гудел вполголоса, переводя друзьям то, что успевал. Работа ему выпала неблагодарная — пока он доводил до конца одну историю, стол уже смеялся над следующей.

— Рассказывай, боярин, — сказал Глав. — Полгода вас не видел. Что тут без меня было?

Я рассказал. Не всё, понятно… про что положено молчать, про то и молчал. Начал с того, что объявлено было при всей Думе. Что приезжало покаянное посольство из Венеции и Рима, что за побитых учеников заплатили виру серебром, а сверх виры Республика даёт галеру с Арсенала, с командой на два года, учить наших людей морскому делу. И что на невском устье Москва ставит новый город и порт, Ивангород, в честь Великого князя.

— Галеру? — переспросил Леонардо и даже переводить друзьям забыл. — С Арсенала? Боярин, я видел Арсенал… то есть я слышал, чужих туда не пускают. Венеция не отдаёт свои галеры никому. Никогда.

— А нам отдала, — сказал я. — Сильно провинилась.

Глав слушал молча и только кивал, для него в этой истории новостей было меньше, чем казалось Леонардо.

А потом я рассказал про зимнюю засаду на большаке, и тут уже целиком.

— Ждали нас на дороге. Шесть десятков наёмных, немцы и шведы, с тюфяками, били по обозу в упор. Некрас привёл подмогу из Москвы, десяток верхами, и в той рубке словил гранёный болт в грудь. В палец от сердечной сорочки, Глав. И с этим болтом успел срубить последнего пушкаря.

Глав повернулся и посмотрел на Некраса долгим взглядом. Тот пожал плечами, слегка усмехнулся. Поверить в такое очень сложно, в это время от куда более простых ран погибали.

— А дальше, — продолжил я, — довезли его до тепла, а сердце возьми и встань. И я вскрыл ему грудь и качал сердце рукой, пока оно само не пошло. Потом зашили, выпоили, выходили. Вот, сидит, пиво пьёт.

Леонардо перестал переводить на середине. Он смотрел на меня во все глаза, потом на Некраса, потом опять на меня.

— Ты держал живое сердце в рука? — спросил он. — Оно билось? Какое оно? Ты видел, как оно устроено внутри, эти… камеры? Я читал Галена, но Гален…

— Завтра, — сказал я, — всё завтра. Сегодня отдыхай, пей пиво. У нас впереди много времени.

Спешить мне было некуда, и манеру эту я выбрал нарочно. Гость на месяц мне без надобности. Мне нужно, чтобы этот парень остался здесь навсегда, врос, обжился и работал на меня в полную силу. А стало быть, кормить его ответами следовало постепенно.

Томмазо тем временем дошёл до кондиции. Он что-то зашептал Леонардо на ухо, тот отмахнулся, Томмазо зашептал настойчивее. Леонардо вздохнул.

— Мой друг спрашивает… — он повертел рукой в воздухе. — Спрашивает про женщин. Которые за деньги. Где здесь такие есть.

За столом стало тихо. Богдан уткнулся в кружку.

— Скажи ему так, — ответил я без злости. — Продажных женщин при моём дворе нет и не будет, здесь с этим строго, за такое и батогов можно отведать. Но есть вдовы. Война мужей не щадит, и вдов на Руси много. Если гость по сердцу придётся, вдова вольна сама решать, она никому не обязана. А неволить у нас нельзя никого. Ни за деньги, ни без денег.

Леонардо перевёл. Томмазо выслушал, поскрёб затылок и что-то уточнил.

— Он говорит, это долго, — сказал Леонардо. И добавил уже от себя, глядя на Глава. — А Глав рассказывал в дороге… в трактирах такие женщины есть.

Я посмотрел на Глава, на что тот виновато пожал плечами.

— Есть, — согласился я. — Только трактира поблизости нет.

Томмазо выслушал перевод, вздохнул и налил себе ещё. На том женский вопрос и закрылся.

Стемнело, и мы перебрались в дом. У поварни я придержал Олену. Там же хлопотали Мин, Нува, Авдотья и Богданова жена — Лукерья.

— Гости сегодня пьяные, — шепнул я Олене. — Как помоетесь в бане, к общему столу не подходите. Детей помоете и укладывайте спать.

Олена кивнула и, пока никто не видел, поцеловала в щёку и убежала в баню.

Сидели до глубокой ночи. Гости держались, сколько могли. Первым сдался Якопо, уснул прямо за столом, щекой на руке. Томмазо порывался петь и даже спел, и Богдан с самым серьёзным лицом ему подтягивал, не зная ни слова. Потом Богдан повел их наверх. Леонардо из всех выглядел самым трезвым, хотя пил со всеми наравне.

— «Силен», — промелькнула у меня мысль.

А в спальне уже ждала Олена.

Мы теперь всегда спали в одной спальне, как муж с женой, и весь дом давно принимал это как должное. Я стянул рубаху и лёг лицом вниз, а она села рядом и начала разминать мне спину. Руки у кузнецовой дочки были сильные, она находила каждый узел и давила ровно столько, сколько надо.

Потом она взялась за ступни, и я поплыл.

Есть у меня слабое место, и Олена его знала. Когда она разминает ступни, я готов на всё, что угодно.

— Не спи, — тряхнула она меня. — Теперь моя очередь.

Я сел и стал разминать ей плечи и шею. Днём она перетаскала с холопками столько посуды и снеди, что плечи были каменные.

— Фрязин твой на мастера не похож, — сказала она. — На воина похож. Здоровый какой.

— Он не воин. Он, пожалуй, подороже любого воина встанет.

— А шумный этот, который пел… он чего такой?

— Драчун, судя по роже. За ним пригляд нужен.

— Завтра куда их?

— Дом им выберу, покажу литейную, плотину. Стекло покажу, — я вёл ладонями вдоль её позвоночника, и она пригибала голову. — Пусть смотрит. Мне надо, чтобы он смотрел и хотел остаться.

Олена повернулась ко мне лицом. Рубаха сползла с плеча, и прикрывать грудь она не стала.

— Давай? — спросила она просто.

— Я же выпил, — нехотя ответил я, а глаз отвести не смог.

Олена посмотрела на мои штаны и усмехнулась.

— Вижу, как ты выпил, — сказала она, поднялась и поцеловала меня.

Спорить с ней я не стал. Правда была на её стороне.

Проснулся я по привычке до рассвета и, стараясь не разбудить Олену, вышел во двор.

Двор уже жил. Дружинники разминались у коновязи, десятка полтора. Кто тянул спину, кто крутил руки, двое боролись на утоптанной земле в обхват. Я встал со всеми, размял шею, потянул левое плечо… после стрелы оно всё ещё встречало утро нытьём, но рука шла выше с каждой неделей.

У дальнего забора Митрий гонял Иву. У него деревянная сабля, у неё два деревянных кинжала, оба в стёганках. Он показывал ей связку — шаг с уводом и подрез — она повторяла, сбивалась и повторяла снова. На четвёртый раз она сделала всё чисто, да ещё и добавила своё: кольнула его в бок вторым кинжалом.

— Так нечестно, — сказал Митрий.

— А в бою честно будет? — отозвалась Ива.

Крыть ему было нечем. Я усмехнулся и пошёл на второй круг растяжки.

Потом были парные схватки. Дружинники сходились на палках, по три удара, со сменой. Богдан ходил между парами и раздавал подзатыльники за раскрытый бок.

— БОК! — рявкал он. — Бок закрой, кому говорю, зарежут же.

На крыльцо тем временем вышли гости, все трое. Помятые после вчерашнего, но живые. Встали, переговариваясь по-своему вполголоса. Вчера за столом Томмазо успел похвастать, что бился за свой квартал в кулачных боях на мосту и, если память мне не изменяла, гордился этим. Теперь он смотрел на схватки, не отрываясь, и что-то втолковывал Якопо, загибая пальцы. Прикидывал он, по-моему, вполне определённую вещь — сколько продержится против любого из моих воинов.