Под самое утро она лежала у меня на плече, лёгкая и очень довольная собой.
— Ты меня уморить решила, — сказал я в потолок.
— Что ты. Разве я посмею, — но по голосу было слышно, что на это и был расчёт.
— Спи, — велела она. — Тебе завтра княгиню встречать. Сил-то хватит… радоваться?
В голосе её так и сквозило ехидство. Вот тут до меня и дошло, к чему была вся эта ночь. И «устал, это хорошо», и всё остальное. Хитра кузнецова дочь. Решила меня оставить без сил, чтобы княгине «сладости» меньше досталось.
— «Эх, женщины… и имя вам коварство!»
Глава 17
После бурной ночи всё равно вышел на разминку во двор.
И там было уже оживленно. У ворот сменилась стража, из бани тянуло первым дымом, Богдан вполголоса распекал конюха…
Тело после ночи слушалось так себе, и первую сотню взмахов сабля ходила лениво. Потом разошёлся. Вылил на себя ведро колодезной воды и взялся за вторую сотню.
Когда закончил, столкнулся в коридоре с Оленой. Она шла через двор из моей половины дома в свою и несла в охапке свои вещи: рубахи, гребень, зеркальце в оловянной оправе, ленты, что-то ещё мелкое сверху. Всё, что за эти месяцы прижилось в моей спальне и лежало там по праву. Шла она спокойно, не прячась и не спеша, дошла до своей двери и скрылась за ней. Через минуту прошла ещё раз, с подушкой.
Со мной она так и не заговорила…
— «Где логика⁈» — подумал про себя я. Ночью было всё нормально, а утром уже обидеться успела.
Не став забивать себе этим голову, я прошёл в спальню, в которой стало довольно просторно.
Переодевшись, я спустился вниз. Во дворе уже стоял Богдан и держал поводья Барса.
— Всё готово, Дмитрий.
Я кивнул и посмотрел на Иву, которая уже сидела в седле. Она надела новый кафтан, косу спрятала под шапку, лук в чехле прикреплён к седлу. Выехали вшестером и встали у поворота, где александрийская дорога сходит с московского шляха, вёрст за пять от стен.
Гостей мы увидели по пыли. Впереди на аргамаке шёл Иван, за ним десятка два дружинников, возок с поклажей и сама княгиня… верхом, в простом дорожном летнике.
— Княже, — поклонился я.
— Дмитрий Григорьевич! — слегка наклонил голову Иван. — Благодарствую, что сам пришёл встретить.
Так и хотелось ответить, а как же иначе, вслух же сказал:
— Мне было не в тягость, а для дома моего встречать столь высоких гостей великая честь.
— Здравствуй, Дмитрий Григорьевич, — Мария Борисовна подъехала шагом и оглядела мою свиту. Поздоровалась с Ивой, к которой, к слову, уже развернул своего аргамака Иван. И к ним тут же присоединился Ильдар.
Дальше эти трое поехали своим отрядом, и голоса их слились в один.
На пригорке, откуда моё селение хорошо было видно, Мария Борисовна придержала коня. Вал с каменной стены, дубовые прясла, две башни в камне, а за стеной, вдали, много дыма и труб.
— Погоди-ка… — она натянула повод и обернулась ко мне. — Это всё твоё? Ты это за два года поставил?
— За полтора.
— Башни каменные?
— Две каменные, остальные пока в дереве. Камень свой, у реки ломаем.
Дальше пошла мощёная дорога, и копыта застучали по камню, для её слуха непривычно звонко.
— До самых ворот так? — спросила она. Зимой, когда меня ранили и она приезжала меня проведать, половины построек ещё не было возведено. Включая дорогу. И по лету для неё открылся совсем новый вид.
— До ворот и дальше по улицам. Грязи у меня в городе почти нет.
В воротах она подняла голову и сосчитала бойницы надвратной башни. Вслух не сказала ничего… но задумчивый взгляд на меня бросить успела.
Встретили нас поклонами, без падания в пыль. Бабы у колодца стояли в чистом, мужики снимали шапки, кланяясь. Мария Борисовна оглядывалась по сторонам, и чем дальше мы ехали, тем чаще.
— У меня в Кремле сенные девки ходят грязнее твоих плотников. Сколько у тебя дворов?
— Четыре сотни с лишком. К осени будет пять, люди идут, но я беру не всех.
— Не всех… — повторила она. — А это что за изба с большими окнами?
— Школа. Грамота и цифирь для всех, кто отдаст детей. Учитель на моём жалованье.
Она придержала коня в третий раз. На школу она смотрела дольше, чем на башни.
Стол накрыли в большой горнице. Три запечённых гуся удались и Олена сидела у нижнего конца, хотя больше вставала, чем сидела. За верхним концом шёл чинный разговор… про дорогу, про тверские пошлины, про то, что рожь нынче хороша.
А под скатертью рука Марии Борисовны лежала у меня на колене. Лицо при этом держала будто ничего не происходило. Кивала в такт моему рассказу про мощение улиц и школу, а когда разговор зашёл за стекло, рука двинулась, и я едва не подавился.
— Продолжай, Дмитрий Григорьевич, — с лукавой усмешкой сказала она. — Про стекло твоё мне было любопытно.
Но в какой-тот момент она всё-таки убрала руку, вот только из-за стола я не мог подняться ещё некоторое время.
Вдруг Мария Борисовна встала из-за стола.
— Не так давно в Москве горела конюшня, и сын мой был внутри. Из огня его вынесла не стража и не дядьки приставленные. Вынесла Олена, дочь Кузнецова. — Олена, услышав, что говорят о ней, тут же сделала шаг поближе к столу. Для всех она значилась моей ключницей*, и её должность не позволяла ей сидеть с нами за одним столом.
(Ключница, это женщина, которая ведала продовольственными запасами дома, поместья или двора и хранила ключи от мест их хранения. По сути, это была домоуправительница, отвечавшая за сохранность имущества, распределение припасов среди прислуги и контроль за запасами.)
Тем временем Мария Борисовна продолжала.
— Помнится, спасая его ты пострадала и сломала две ключицы и три ребра… А я, — сделала она паузу, — так и не отдарилась за сына.
Она кивнула Ратмиру и тот внёс шубу.
Соболя, крытые вишнёвым венецианским бархатом, пуговицы серебряные, литые. Такую не всякая боярыня наденет.
— Носи, — сказала Мария Борисовна. — И знай, что в моём дому тебе всегда рады.
Олена поклонилась низко и приняла шубу на обе руки.
— Благодарствую, Великая княгиня. Только делалось не для награды.
— Знаю, — сказала княгиня. — Затем и награда.
(От авторов: шуба на Руси была не просто одеждой, а формой государевой награды, и жалованная шуба ценилась выше денег. Ею жаловали бояр, воевод и послов за большую службу. Пожаловать соболью шубу дочери кузнеца, да ещё прилюдно, по меркам XV века жест неслыханный. Княгиня разом поставила Олену выше любых пересудов о её месте в боярском доме.)
После застолья Мария Борисовна пожелала посмотреть на мою сталеварню. До темноты было далеко, и поехали мы малым числом: она, я, Ратмир и двое дружинных поодаль. Уже по тому, как она отослала остальных, я понял, что приезд её не только гостевой.
В мастерской, за отдельным тыном, стоял ровный жар. Стеклодув при нас снял с трубки пузырь, раскатал, обрезал кромку, и на доске остыл кубок. Мария Борисовна взяла другой, вчерашний, и повернула к свету.
— Чистое… — сказала она. — У меня из Венеции есть хуже.
— Это ещё зеленоватое. К осени сварим белое, как вода.
— Много выходит?
— Кубков по сто в неделю, да оконного листа помалу. К зиме поставлю вторую печь, будет вдвое больше. Пронский вон уже просит оконного на церковь и на съезжую избу… даю по росписи.
— А мастер у тебя откуда? Из Венеции сманил?
— Свой. Из гончаров переучил, — соврал я. — Два года на это ушло и три печи мы с ним спалили, пока сварили первое годное. Он под клятвой, семья его здесь, со двора ни ногой. У меня тут всё так устроено.
— Я заметила, — сказала она. — У тебя тут даже топорища тешут какие-то очень внимательные люди.
