— Теперь слушай, что дальше. Стан надо переделать в металл. Рама, батан, погонялка, педали… всё, что сейчас скрипит и рассыхается, должно стать железным. Дерево у нас с тобой поведёт от первой же сырой осени, и всю точность, которой ты добился, поведёт вместе с ним.
— Я могу начертить…
— Поверь, — перебил я Леонардо. — Так надо. — Он помолчал немного, кивнул, после чего я продолжил. — Делать это будет Доброслав. Он с железом полвека знаком, у него и печи, и руки. А твоё дело следить за работой. И когда что-то пойдёт не так… а я тебе обещаю, таких мест будет много… ты придёшь и поможешь. Договорились?
— Тогда зубья на колёсах надо резать косо, — тут же встрял он. — Помнишь косилку? Прямой зуб бьёт, а не катится. В дереве это терпимо, дерево мягкое, само притрётся. А железо о железо прямым зубом… стук будет и лом.
— Помню. Вот это всё Доброславу и расскажешь… только, Христа ради, не с порога. Дай человеку сперва на стан посмотреть, потом уже учи его жить.
Леонардо фыркнул, но кивнул. И тут же спросил.
— А чем мне заняться теперь? — он пошевелил пальцами, подбирая слово. — Пустой хожу.
Я подумал, что будет грешно не использовать Леонардо на полную катушку.
— Сходи на уроки к Фёдору. Он в лекарской избе учит… ты у его доски, помнится, целый урок простоял. Вот и послушай теперь с начала, как положено. Спрашивать можно, руками хватать нельзя.
Вот тут он просиял по-настоящему. Похоже, я угадал.
— А можно мне рисовать то, что он показывает?
— Нужно. Фёдору твои рисунки ещё и пригодятся… он вон на вощёной доске чертит, а после каждого урока стирает. А ты ему нарисуешь так, что стирать рука не поднимется.
У Леонардо в сумке были с собой листы с зарисовками, и они уже мне казались произведением искусства. Но признаюсь честно, я в этом ничего не понимал. Так что моё мнение сугубо субъективное.
Из столярной донёсся женский смех. Следом мужской голос сказал что-то по-италийски, и женский засмеялся снова.
Я посмотрел на Леонардо и поднял бровь.
— Так понимаю, Томмазо времени зря не терял.
Леонардо замялся ровно на один вздох.
— Хозяин… там всё по согласию. Никто никого не неволил, клянусь. Она сама приходит… и уходит сама.
— Верю, — кивнул я. — И раз по согласию, я не против. Она вдова, себе хозяйка. Я вам про это в бане говорил… неволить у меня нельзя никого, а по своей волей — дело взрослых людей.
— Тогда почему у тебя лицо такое?
Глазастый, зараза.
— Потому что есть одно «но», и ты его Томмазо втолкуй накрепко. Пусть на люди это не выносит. Совсем. Не обнимает её у колодца, не ходит к ней при всех, не сажает рядом за общим столом и подарками при народе не одаривает.
— Почему? У нас во Флоренции…
— А тут не Флоренция, — оборвал я, но без злости. — Тут, Леонардо, всё устроено иначе. На Руси, Леонардо, блуд ложится пятном на всех разом… и тяжелее всего на бабу. Про Томмазо посудачат и забудут… он пока чужак, с него спрос короткий. А ей тут жить. Ей завтра к колодцу идти, где бабы стоят. В церковь идти, где поп на неё поверх голов смотрит. У неё родня, у родни соседи… и каждый шепоток по ней ударит, а по нему нет. Понимаешь, о чём я? Сперва её станут жалеть, потом судить… а там и дети вслед кричать начнут, и у колодца ей место будет с краю.
Леонардо слушал внимательно, и весёлость с него сходила по мере того, как до него доходило.
— Это несправедливо, — наконец сказал он.
— Несправедливо, — согласился я. — А только устроено так, и не мне с тобой это за один год переламывать. Поэтому правило простое, за закрытой дверью — их дело, а на улице чтобы тише воды. Убережём её… и его заодно, потому что у вдовы, к слову, есть братья, а у братьев кулаки. Втолкуешь?
— Втолкую, — серьёзно пообещал Леонардо. — Слово в слово.
— Вот и славно. И сам запоминай… если решишь навсегда на Руси осесть.
* * *
Богдан вернулся с объезда уже в сумерках. Пропылённый насквозь и довольный…
Мы сели в горнице, и он, отхлебнув квасу, выложил на стол то, за чем ездил.
— Нашёл место, Дмитрий Григорьевич. Лучше не придумаешь. Вверх по Пахре, вёрст двадцать от стен, за старой гарью… река там сужается, идёт перекатом, а под перекатом яма. Рыбу в яме можно хоть руками черпать. Берег с нашей стороны высокий, песчаный, сосна кругом… сухо, чисто, комар и тот пожиже, чем в низине. И родник в полусотне шагов, я пробовал, он прям зубы ломит.
— Чужие?
— Никого. Ни зимовий, ни троп торговых. Ближняя деревня в семи верстах ниже по реке, и та в три двора. Пастухи туда не гоняют, покосов нет. Глухое место… в хорошем смысле глухое. Тропу от просёлка я вам затёсами разметил, свежими… с коня видно, не собьётесь.
— Дно у переката смотрел?
— Смотрел. Песок и галька, ям под берегом нет, коряга одна… я приметил где. Бредень пройдёт.
Вот за это я Богдана и ценил. Ему говоришь «найди место», а он тебе уже и дно промерил, и корягу приметил, и родник попробовал.
— Теперь охрана, — Богдан понизил голос, хотя в горнице мы сидели вдвоём. — Этой ночью, как начнёт светлеть, отправлю два десятка. Встанут кольцом, в трёх верстах от вашей стоянки, по четырём сторонам. Старшим Онисим пойдёт, он лишний раз не чихнёт. Если что, он даст сигнал рожком, три коротких. Услышишь три коротких… значит, бросай всё и уводи князя к реке, наши будут там.
— Добро.
— И вот ещё, — он помялся. — Может, я всё же сам…
— Богдан.
— Ну а что Богдан? Что Богдан-то? — он насупился. — Я, может, тоже на охоту съездить хочу.
— Ага, так тебе и поверил… — усмехнулся я. — А теперь послушай меня. Если ты пойдёшь с нами, то не удержишься… начнёшь ему хворост подкладывать да соломки стелить везде, где он может упасть. По глазам вижу, что начнёшь. А вся затея как раз в том, чтобы никто не подкладывал и не подносил. Поэтому ты остаёшься дома, держишь хозяйство, бережёшь наших близких и ждёшь нас через четыре дня. Вот и всё.
— Всё так всё, — поднимаясь проворчал он и на пороге обернулся.
— Великий князь в шалаше… — пробормотал он.
— Вот именно! И об этом ты внукам потом рассказывать в старости будешь.
Он махнул рукой и вышел.
Глава 21
Проснулся я до света, сам, без петухов… и рядом, поверх одеяла, спала Олена.
Ночью… ничего не было. Я, честно сказать, банально уснул, не дождавшись её прихода… день выдался длинный, а ночи перед ним, чего уж там, спокойными не назовёшь. Она пришла позже, увидела спящего и легла рядом, не раздеваясь и не будя.
Я осторожно выбрался, укрыл её краем одеяла и постоял секунду, глядя на спящую. Она казалось такой маленькой в этот момент, такой любимой, что мне стало невольно стыдно…
— «Вот же ж создал себе проблему, — подумал я. — С одной стороны Маша, с другой Олена. И по-хорошему надо сделать выбор, — вот только какой, я не знал. Я покачал головой. — Так, СТОП! Нефиг в себе копаться, это всё женщины виноваты. Они виноваты не меньше, а то и больше в происходящем».
В итоге я ещё раз сказал себе: «моё дело — сторона», а женщины сами разберутся и, как показывает практика, это у них не плохо получается.
Внизу уже возилась Нува.
— Буди мальчишек, — велел я ей вполголоса. — Только по-доброму буди. Ведром не надо, — пошутил я, и Нува повелась.
— Я никогда ведром, господин… — с напускными испугом произнесла Нува. Но увидев моё лицо, прищурилась и усмехнулась. — Я поняла, пошла будить.
К слову, будить по-доброму пришлось долго. Иван категорически вставать не желал и с головой уполз под одеяло, откуда доносилось глухое «ещё чуть-чуть». Ильдар сел, но глаз не открыл и так, с закрытыми, просидел, пока Нува не отобрала у него подушку.
— «Ничего… через три дня будете вскакивать от первого шороха, это я вам обещаю», — усмехнулся я, немного понаблюдав за этой картиной.
