Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей

Отдельная история вышла со сборами. Проверяя вьюки, я выудил из Ивановой седельной сумы серебряную ложку и чарку ей под стать.

— Это что?

— Ложка, — удивился Иван очевидному вопросу. — Князю из деревянной есть не пристало.

— Князю не пристало, — согласился я, откладывая серебро на лавку, и вручая ему взамен деревянную, гладкую, ещё курмышской работы. — А охотнику пристало из той, что не звенит и которую не жалко. Держи. Вернёмся, получишь свою серебряную обратно.

Иван повертел деревянную ложку и, повздыхав, сунул в сумку.

Завтракали быстро и плотно. Каша с маслом да хлеб с холодной зайчатиной… не лесной ещё, домашней, с ледника. Иван за едой окончательно проснулся и начал сыпать вопросами. Далеко ли ехать, какая там дичь, возьмём ли собак, и кто будет стряпать. Собак мы не брали, о чём я ему и сообщил, и чем вызвал новую волну недоумения.

— Охота без собак?

— Охота ногами и головой, княже. Собака это ещё один рот и ещё больший шум.

Во дворе нас уже ждали.

Спокойный и основательный Ратмир стоял у коней… глядя на него, я в который раз подумал, что Мария Борисовна, отпуская его со мной, оторвала кусок от собственного спокойствия. Но не долго ей радоваться оставалось. Воиславу и Ратмиру уже строилось подворье в Александрийске. И скоро они передадут охрану Кремля сменщикам, и уведут мои сотни сюда.

Рядом Фадей проверял вьюк. Он был из молодого набора, но лес для него был всё равно что дом родной. И такой человек нам был как раз нужен.

А третьим был Некрас.

Я подошёл и пожал ему руку.

— Готов? — всё же спросил я.

— Обижаешь, воевода, — хмыкнул он. — Я после твоей штопки крепче нового стал. Хоть сейчас на медведя.

— На медведя не пойдём. — И чуть тише сказал. — Только представь, что со мной сделает княгиня, когда узнает, что мы на мишку ходили.

Некрас молча кивнул. Слова были тут не нужны.

Последний был Митрий. Он стояла рядом с вьючим конём, который нёс наш припас: крупу, соль, сухари, вяленое мясо, котёл с треногой. Туда же увязали топоры, бредень, снасти рыболовные и одну рогатину… больше для порядка, чем для дела. Сверху Олена, вышедшая нас проводить, пристроила узел.

— Пироги, — сказала она в ответ на мой взгляд. — С капустой и с яйцом. Хоть первый день по-людски поедите, а дальше уж как сами сумеете.

— Мы и дальше по-людски…

— Знаю я ваше «по-людски». Езжайте уже.

Ива тоже вышла. Встала на крыльце с луком в руке, всем видом показывая, что у неё своих дел полно и провожать она никого не собиралась, просто мимо шла, на стрельбище. Обиду на то, что её не берут, она держала при себе. Иван с крыльца ей помахал. Ильдар не решился… и правильно, к слову, сделал. Но она сделала вид, что не заметила этого.

Выехали, когда солнце только-только оторвалось от крыш.

Дорога была. Сперва большаком на восход, потом просёлком вдоль реки, а последние вёрсты шли по лесной тропе, которую Богдан разметил затёсами. Шли шагом, под вьюк, с одним привалом у ручья.

На привале мальчишки, спешившись, тут же затеяли спор — кто больше добудет за эти дни. Иван ставил на себя, Ильдар из вежливости уступать не собирался, и в заклад пошла какая-то грядущая услуга, суть которой я расслышать не успел. Митрий в споре не участвовал… сидел у ручья, жевал травинку и молчал. Ему в этом споре ставить было нечего и незачем. Он свою добычу считал не на спор, а на прокорм, и разница эта была из тех, что глазом не видна, но никуда не девается.

Иван и Ильдар всю дорогу держались особняком… ехали бок о бок, чуть позади, и о чём-то вполголоса переговаривались. Снарядились оба так, будто мы шли не на зайца, а на Казань. У каждого щит приторочен к седлу, копьё в петле, арбалет за спиной, лук в налучье у колена. В седельных сумках, я знал, лежали кольчуги… сам видел, как утром укладывали. Одеты, правда, по моему слову просто: Иван в тёмный кафтан без шитья, только сукно выдавало цену, Ильдар в свой стёганый, степного кроя, в котором он в седле сидел как влитой.

Я на это вооружение посмотрел, но говорить ничего не стал. Пусть. Через день сами поймут, что копьё в лесу цепляется за каждую ветку… а понятое своей головой удерживается лучше.

Митрий же, наоборот, держался нас с Ратмиром. Ехал справа от меня и больше слушал, о чём мы говорим. Снаряжен он был по-охотничьи: лук, нож, топорик у седла, моток бечевы… и всё. Разница с княжеским обвесом бросалась в глаза, и я видел, как Иван пару раз на эту разницу косился.

К стоянке вышли, когда солнце перевалило далеко за полдень и повисло над соснами… часа четыре пополудни, и до заката оставалось столько же, часа четыре с лишком. На мой взгляд, это было самое время встать и обустроиться засветло.

Место Богдан выбрал, глаз не оторвать. Высокий песчаный берег, рыжие сосны без подлеска, внизу шумит перекат, а за ним тёмное зеркало ямы. Иван, спешившись, покрутил головой и выдал.

— А тут красиво.

— Запомни эту мысль, княже, — усмехнувшись сказал я. — Вечером проверим, что от неё останется.

Не знал он сколько комаров пожелают княжеской кровушки…

Лагерь я начал с распределения.

В первый день давать мальчишкам общие задачи я не собирался — пусть сперва каждый обвыкнется при старшем, а сводить их вместе будем потом, когда обтешутся. Поэтому разделил так: Ильдар остаётся с Ратмиром разбивать лагерь, а именно расчистить площадку, выложить кострище камнем, заготовить жерди и лыка надрать. Митрий с Некрасом идут к роднику: там выкопать приямок, обложить камнями, сладить желобок из бересты и наносить воды на вечер. Ивана я забрал с собой за дровами.

Фадею достались кони, и Иван, услышав это, удивился.

— А что там с ними делать? Привязал и всё.

— Ага, привязал, — Фадей наклонил голову и с возмущением посмотрел на князя. Благо быстро опомнился, на кого так уставился. — Их, княже, сперва расседлать надо, потом соломенным жгутом обтереть, пока не остыли, спины осмотреть да потники просушить, не набило ли где. Поить нельзя, покуда горячие, с водопоем час обождать. Потом стреножить и на траву пустить, да место выбрать с умом, чтоб ни болотины рядом, ни дурной травы. И копыта глянуть все четыре у каждого, там ведь камешек в стрелке дело обычное, а конь после хромает и всему обозу ход портит. Шесть коней… это, почитай, работы до самых сумерек.

— И ты с ними каждый раз столько возишься? — недоверчиво спросил Иван.

— Каждый, княже. Кто с конём ленится, тот потом до дому пешком идёт и седло на горбу тащит.

Иван поглядел на него, поглядел на коней и спорить не стал. Первая зарубка, отметил я про себя. То, что казалось ему делом на два движения, обернулось работой до темноты, и дальше у нас так будет решительно со всем.

Мы с Иваном взяли топорик с верёвкой и пошли в лес.

Сушняк я показывал ему на ходу, по дороге. Валежину с земли брать не стоит, она понизу сырая и трухлявая, от неё в костре одного пара больше, чем толку. Живая берёза шипит и плачет в огне, зато берёста с неё лучшая растопка на свете, занимается от единой искры. Ель разгорается бойко, только стреляет угольями далеко, потому у шалаша её жечь себе дороже… прогорят и попона, и рукав кафтана.

Иван слушал, слушал, а потом всё-таки не выдержал.

— Дмитрий Григорьевич, ну вот скажи… зачем мне уметь собирать дрова? Нет, я пойму ещё, там… стрелять, следы читать. Но дрова? На это же всегда есть кому…

Отвечать я не стал.

Вместо ответа я остановился и показал ему на куст у тропы. Невысокий, на голых прутьях густо сидели ярко-красные ягоды… так и просятся в горсть.

— О! — Иван к ним и потянулся.

— Стой.

Рука его замерла на полпути.

— Это волчье лыко. Съешь пяток ягод и сожжёшь себе нутро так, что кровью изойдёшь. Съешь горсть, и никакой лекарь тебя уже не спасёт, включая меня.

Иван отдёрнул руку и посмотрел на ягоды уже совсем иначе.

— Они же… красивые.

— В лесу это не порука. Скорее наоборот, — я повернул голову и тут же увидел в двух шагах, у поваленной лесины, знакомые тёмно-красные шарики на низких стебельках. — А вот, гляди… это костяника. Её… можно.