Сперва вбили две рогульки, на них легло ребро — жердь потолще. К ребру наклоном, в два ската, приставили жерди пореже, поверх увязали поперечины — получился скелет, похожий на рёбра перевёрнутой лодки. А дальше пошла работа, которую я заставил мальчишек делать самих. Лапник укладывают снизу вверх, как черепицу, каждый следующий ряд перекрывает предыдущий… тогда вода скатывается поверху и внутрь не льёт.
— А если дождя не будет? — пропыхтел Иван, подавая Митрию очередную охапку.
— Тогда считай, что мы упражнялись. А если будет, то останешься сухим. Что, по-твоему, лучше?
Под конец я показал мальчишкам ещё одну хитрость. По верхнему краю ската, вокруг всего шалаша, прокопать топориком неглубокую канавку с отводом под уклон. Пойдёт дождь — вода со скатов уйдёт в неё и утечёт мимо, а не под наши бока. Иван копал и бурчал, что дождя всё равно не будет… но копал.
Внутри настелили лежанку. Тонкие жерди помостом, на них лапника в ладонь толщиной, иголками вниз, комлями к ногам, сверху — попоны. Иван первым залез обмять, повалялся и вынес вердикт.
— А ничего! Мягче, чем я думал.
— К утру скажешь точнее, — усмехнулся Ратмир.
К сумеркам дом стоял. Добрый и насквозь пропахший смолой и хвоей. И, глядя, как мальчишки, отряхиваясь, гордо обходят его кругом, я отметил, что глядят они на этот ворох жердей и лапника так, как ни на один терем не глядели. Своё, руками сделанное своё, оно всегда так глядится.
Кулеш у Некраса удался на славу. Густой, наваристый, аж ложка стояла. Зайчатина разварилась, сало дало дух, пшено разбухло, дымок довершил дело. Умяли котёл до дна, да ещё пироги Олены следом. Иван ел так, что за ушами трещало, и, кажется, сам этому удивлялся.
— Я дома столько не ем, — сознался он, отваливаясь.
— Дома ты столько не работаешь, — ответил я.
А вот потом, с темнотой, на нас вышел противник, которого ни арбалетом, ни рогатиной…
Комары.
От воды их поднялось несметно. Мы, бывалые, отделывались лёгким раздражением. А вот мальчишек ели живьём. Иван хлопал себя по шее и ушам без перерыва, как в ладоши на скоморошьем представлении. Ильдар терпел, но уши у него горели, и чесался он уже обеими руками.
— Да что ж такое! — не выдержал наконец князь. — Они меня одного, что ли, выбрали⁈
— Кровь у тебя, княже, слаще, — серьёзно сказал Некрас. — Великокняжеская.
Иван осёкся, соображая, издеваются над ним или нет. Судя по каменному лицу Некраса, разобраться было невозможно. Я же еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Честно, не ожидал такой подначки от Некраса.
Немного подумав, я тихонько подозвал Митрия и шепнул ему на ухо.
— Подскажи им, как спасаются. Только сам подскажи, от себя… без меня.
Митрий понятливо кивнул, выждал немного и подсел к страдальцам.
— Княже… вы от него не отмашетесь, от гнуса. Его перехитрить надо.
— Это как?
— А вот гляди, — Митрий взял из запаса пару сырых гнилушек и сунул их в край костра, к самым углям. Гнилушки прихватило, огня они не дали, пошёл от них густой белый дым и потянулся низом вдоль всего берега. — Дыму он не терпит, гнус-то. Сядьте так, чтоб на вас тянуло, и сидите в дыму. Глаза чуток поест, зато шкура целая останется. Вы от дыма не бегайте, он вам тут первый друг.
Иван с Ильдаром переползли в дымную полосу, покашляли, обтёрли слёзы кулаками, и хлопки над лагерем стали заметно реже.
— А ещё, — Митрий поднялся, сходил к берегу и вернулся с пучком серебристой травы. — Вот, полынь. Её тут по всему урезу хоть косой коси.
Он размял стебли в ладонях, пока они не пустили горький сок, и натёр себе шею с запястьями.
— Сок у неё едучий, гнусу такое не по нраву. Лицо, шею, запястья да уши –мажьте всё, что из одёжи торчит. А на ночь у входа в шалаш дымокур поставим, котелок худой у нас в припасе есть, в нём гнилушки будут тлеть до самого утра. Под дым да с полынью выспитесь не хуже, чем в тереме на перине.
Иван нюхнул размятую полынь, сморщился всем лицом, но натёрся честно, до ушей включительно. Ильдар проделал то же самое следом за ним, да ещё и пучок себе за ворот сунул.
— Горькая, — пожаловался князь. — А ты это откуда всё знаешь?
— С малых лет в лесу, — просто ответил Митрий. — У нас в деревне без этого никак. Гнус в сенокос такой стоял, что коровы в реку по ноздри залезали… а косить-то надо.
— А чего ты раньше молчал-то?
— А вы не спрашивали, — пожал плечами Митрий.
Секунда тишины… и все трое засмеялись. Первый раз… вместе. Я мешал в котле остатки кулеша и делал вид, что мне это всё глубоко безразлично.
На ночь развели караулы. По два часа, парами, мальчишек я расписал на рассветные… и подъём легче, и темноты меньше. Иван, узнав, что стоять ему стражу как всем, не возмутился, а, по-моему, даже загордился. Стоял он её потом честно: я, каюсь, проверил… вышел затемно, будто по нужде, и понаблюдал. Князь сидел у дымокура, завернувшись в попону, таращился в серую предрассветную мглу и сжимал арбалет. Рядом позёвывал Фадей.
— «Порядок», — удовлетворенно подумал я, и вернулся дальше досыпать.
Глава 22
Утро началось с каши, которую по очереди варил Митрий… подгорела самую малость, о чём Некрас не преминул проворчать во всеуслышание, на что Митрий огрызнулся, что завтра очередь Некраса, вот там он и поглядит как у того получится.
Потом я всех погонял, правда без сабель, а просто размял. Наклоны, махи, отжимания от корневища да бег до старой гари и обратно. Иван пыхтел, но держался в общем строю.
А после мы взялись за бредень.
Река у стоянки была неширокая. Саженей десять, ну, двенадцать от силы. Тем не менее обманчивая, и под перекатом залегала тёмная глубокая яма, и дна её с берега было не видать. Иван с Ильдаром, как выяснилось ещё дома при сборах, плавали оба скверно. Поэтому обоим, вместе с Некрасом, было велено оставаться на берегу.
— А Некрас чего на берегу? — тут же встрял Иван. — Он же взрослый.
— А Некрас будет принимать рыбу, — спокойно ответил я.
Про то, что человеку, которому зимой вскрывали грудь, в холодной воде по горло делать нечего, я вслух говорить не стал. Некрас глянул на меня… понял и промолчал. Свои болячки он на людях обсуждать не любил, и я это уважал.
— А я бы пошёл, — примериваясь к воде, заикнулся было Иван. — Тут же неглубоко.
— Тут неглубоко, — согласился я. — А в трёх шагах яма, дна которой я не знаю. Плавать выучишься, пойдёшь. А пока твоё место на берегу, и место это, к слову, не последнее… без приёмки весь наш труд насмарку канет.
Иван покосился на тёмную воду над ямой, прикинул что-то про себя, и спорить не стал.
В воду пошли четверо. Мы с Ратмиром, крыльями, с клячами в руках, Митрий и Фадей — заводить и держать низ. Вода обожгла, родниковая река, она и в разгар лета тепла не набирает. Заводили от переката вниз, к яме. Нижний шнур с грузилами прижимать ко дну, пальцами ног, верхний, на поплавках, держать поверху, идти ровно, без рывков, мотню пускать по течению…
— Не гони! — покрикивал Ратмир с того крыла. — Нижник у тебя всплыл, вся рыба под шнуром уйдёт!
Первый замёт мы, честно сказать, запороли. Шуму подняли, как стадо лосей на водопое, и в мотне оказалась трава, коряжка, ил… и всего две плотвицы с ладонь.
— Богатый улов, — оценил с берега Некрас. — На уху хватит… правда, если та уха для кота.
Я усмехнулся, поняв, что у Некраса неплохое чувство юмора, которое раньше не замечал.
— Первый блин, — проворчал я и махнул рукой. — Рыба выше ямы стояла, мы её топотом угнали. Сейчас дадим ей вернуться и зайдём с ума, а не с топота.
Переждали, покурили бы… да нечего. Второй замёт повели от ямы, уже тихо и широко, полукругом сводя крылья к песчаной отмели. И вот тут мотня ожила. Заходила, забилась тугими толчками, и по рукам, через шнур, пошла дрожь, от которой у любого рыбака сердце начинает стучать чаще… хоть в пятнадцатом веке, хоть в двадцать первом.
