И по тому, как она это сказала, было понятно, что думать будет всерьёз.
Я поднялся, пожелал ей доброй ночи и пошёл к двери. И уже у самого порога услышал:
— Останься со мной на ночь.
Я обернулся.
— Эм… Олена. А как ты себе это представляешь? Тебе как бы…
— Я понимаю, — перебила она. — Я всё понимаю, Дима. Просто хочу засыпать, когда ты рядом.
Спорить с этим было нечем.
— Хорошо. Приду, когда почитаю детям сказку и они улягутся.
— Спасибо, — ярко улыбнулась Олена.
К Олене я вернулся, когда дом затих. Лёг поверх одеяла, осторожно, чтобы не потревожить её плечи. Она уже дремала, но почувствовала и повернула голову.
— Ты тут.
— Тут. Спи.
Она уснула через пару минут, и сам я тоже быстро провалился в сон. Вообще, попав в это время, я совершенно забыл, что такое бессонница. Даже когда целый день занимался ничего неделанием, а поверьте, такие дни у меня были, я всё равно мог быстро уснуть.
Наверное, воздух здесь другой, ещё не изгаженный выбросами, вот и спится легко.
* * *
Проснулся я по многолетней привычке затемно.
Олена ещё спала. Я тихо выбрался, умылся и позавтракал внизу, в пустой ещё горнице. Потом вернулся в спальню и разбудил Олену, чтобы проверить повязку.
Утренний осмотр много времени не занял. Я подтянул ослабший за ночь узел на косынке, что держала правую руку.
— Вернёшься к вечеру? — сонно спросила она.
— Постараюсь. Лежи и выздоравливай.
Во дворе ждали Барс и десяток дружинников. Я сел в седло, и мы поехали в Кремль. Разговаривать с венецианским послом.
Глава 4
Антонио Дандоло поднялся навстречу едва я перешагнул порог. Ночь он видимо не спал. Красные глаза и помятое лицо на это прямо указывали.
Хорошее начало для разговора.
— Боярин… — начал он.
— Сядь, — велел я.
Он сел.
Я прошёл к столу, опустился на лавку напротив и какое-то время просто молчал, глядя на него.
— Боярин, произошло чудовищное недоразумение…
— Ты сам знаешь, что это не так. Ты и твоя Венеция хотели выставить нас дураками. В итоге ты здесь. — Я криво усмехнулся, стараясь всем своим видом дать понять, что чем-то недоволен. — Но Великий князь мудрее меня и отправил меня с посланием.
— Я слушаю тебя, боярин, — тихо сказал он.
— Великий князь недоволен… недоволен тем, что случилось в вашем городе. Тридцать наших людей сгорели заживо. Вы знали и молчали. Вы пытались провести нас, Антонио. Вот это Великий князь тебе не забудет.
Дандоло вскинул ладони, как будто отталкивал от себя мои слова.
— Это была не моя воля! Клянусь святым Марком, боярин, не моя! Дож… дож Кристофоро Моро повелел молчать. Сенат рассудил, что вести о несчастье надлежит держать при себе, пока не завершён торг. Я человек подневольный, я служу Республике, а не…
— Меня это не волнует.
Он осёкся.
— Мне всё равно, чья это была воля, — сказал я. — Дожа, Сената, святого Марка или морского чёрта. Так что сиди и запоминай.
Дандоло медленно опустил руки на колени.
— Первое, — я загнул палец. — Тела… все тридцать. Как вы их соберёте и как повезёте через пол-Европы — это забота ваша. Но пока тела не будут в Москве, никаких разговоров о торговле меж нами не начнётся вовсе. Ни о пушках, ни о порохе, ни о воске с пенькой. Ни-ка-ких.
Второе. Виновные. Мне нужны исполнители и заказчики. Найдёте и выдадите их, и мы будем говорить дальше. И не вздумайте привезти тех, кто к этому не причастен. Поверьте, рано или поздно я узнаю.
Третье. Вира. По сто рублей серебром за каждого убитого. Три тысячи рублей родам погибших.
И четвёртое. — Я выдержал паузу. — Мастера. Четверо корабельных, с вашего Арсенала, добрых, не подмастерьев. На пять лет, в Москву, учить наших людей здесь, раз уж в Венеции их учить разучились. И двое стекольных, с Мурано.
Вот тут он дёрнулся по-настоящему.
— Боярин… — голос у него сел. — За вывоз мастера с Мурано у нас казнят. Есть закон Совета. Стекло — это кровь Республики, мастерам запрещено покидать остров под страхом смерти, их семьи…
— За убийство гостей у нас тоже казнят, — сказал я. Сам же прекрасно понимая, что стекольных дел мастеров мне не привезут. Но я специально просил больше, чтобы получить желаемое. А именно, корабельных мастеров. Что же до стекла, то я им займусь сразу как перееду в Александрийск.
Он открыл рот и тут же закрыл.
— Теперь о том, что решено уже без вас, — тем временем продолжил я. — Орудия, ядра и порох, что вы сторговали, остаются у нас. И золото, которым вы за них платили, тоже остаётся у нас.
Дандоло привстал. На скулах у него проступили пятна.
— Это… это воровство, боярин! Республика заплатила честную цену! Товар против золота, так ведётся торг во всём крещёном мире! Вы забираете и то, и другое, как это назвать, если не грабежом⁈
Я тоже поднялся.
— Где тридцать боярских детей, Антонио? — Он замер, а я продолжил. — Где мои корабельные мастера, которые два года у вас обучались? Два года, Антонио. Два года они жили в вашем городе, ели ваш хлеб, и московская казна платила за науку серебром. Из них должны были вырасти люди, которые заложат первую русскую верфь. Где они? — В ответ тишина. — Ладно. Тогда ответь на другое. Говорят, незадолго до пожара в Венеции видели людей барона Гюнтера фон Вальдбранда. Из его Священной сотни. Слышал о таком?
Он наморщил лоб.
— Барона знаю по имени, вся Италия о нём говорит после Няжлова. Но чтобы его люди были в городе… нет, боярин. Этого я не слышал.
И вот что противно… похоже, он не врал.
— Ясно всё с тобой, — сказал я. — В общем так, условия перескажешь дожу слово в слово.
— Постой, боярин, — голос догнал меня уже у порога. — Дозволь спросить. Если… если Республика исполнит всё, что ты назвал. Что тогда?
Я обернулся.
— Тогда мы сядем за стол и начнём разговор заново. Торговля с Москвой вам нужна. Порох, орудия, пенька, воск, меха. Всё это может снова пойти в лагуну. А может пойти мимо неё. В Стамбул, например… Сулейман-бек спит и видит, как бы забрать вашу долю себе, и, между нами, после всего случившегося мне всё труднее находить причины ему отказывать.
Дандоло дёрнулся, как от пощёчины.
— Я передам, — сказал он. — Слово в слово.
Я кивнул и вышел.
Во дворе нашёл Воислава, он стоял у караульной избы и гонял новеньких, заставляя в полном доспехе подниматься на стену и спускаться бегом. По красным рожам было понятно, что забава эта у них далеко не первая за утро.
— Дмитрий Григорьевич, — он махнул рукой, распуская парней.
— Слушай сюда. Венецианцев выпустишь сегодня вечером. Из их кошелей отсчитаешь каждому столько, сколько хватит на дорогу до дома, без жиру, но и не впроголодь.
— А оружие?
— Вернуть.
— Понял. Сделаю, — кивнул Воислав. — Проводить их до заставы?
— Проводи, — немного подумав, сказал я.
Воислав пошёл распоряжаться, а я сел на Барса и повернул к дому.
Настроение было поганое. Разговор с послом не дал ничего. Оставались слухи Сулейман-бека про людей барона. Но, как говорили в моё время, слухи к делу не пришьёшь.
С этими мыслями я и въехал в свои ворота. И все они вылетели у меня из головы в одно мгновение.
Посреди двора, у коновязи, стояли сани с курмышской упряжью. Митрий, вытянувшийся за эти месяцы, в новом полушубке тащил из саней короб. А у крыльца, стряхивая снег с плеч, стояли двое, кого я совсем не ждал, но был очень рад.
Приехали Григорий и Семён.
— Ну, здравствуй, сын, — пробасил Григорий, разворачиваясь ко мне. — Что, не ждал?
Я соскочил с Барса, не глядя кинул повод подбежавшему холопу и обнял отца. Обнял крепко, до хруста, и он так же крепко хлопнул меня по спине.
