— Не ждал, — честно сказал я. — Совсем не ждал. Семён!
— Тише, тише, медведь, — заворчал Семён, когда пришла его очередь. — Побереги стариковские кости.
Дверь дома распахнулась и по ступеням, обгоняя друг друга, скатились дети. Анфиса летела первой, за ней Аня, путаясь в подоле и вопя что-то восторженное и нечленораздельное.
— Деда! ДЕДА ПРИЕХАЛ!
Григорий присел, растопырил ручищи, и обе внучки влетели в них с разгона. Он сгрёб их разом, поднял.
А Юра остался на крыльце.
Стоял наверху, у перил, в накинутом на плечи тулупчике, и смотрел на всё это сверху. Семён заметил его первым. Поднялся по ступеням, подхватил мальца на руки.
— А ты чего стоишь, как неродной?
— Так я не родной же, — сказал Юра.
Сказал спокойно, без обиды, ровно так, как повторяют давно выученное. Во дворе стало тихо. Даже Анфиса притихла у деда на руках. Григорий с недоумением посмотрел на меня. У нас с Григорием не было той спеси, что была у Бледных. И Юру всем я представлял своим племянником… дальним.
Я поднялся на крыльцо и забрал Юру у Семёна.
— Родной ты нам, — сказал я ему. — Родной. Запомнил?
— А мама говорит… — начал он, насупившись.
Договорить я ему не дал. Пальцы сами нашли его бока, и через секунду Юра уже извивался у меня на руках, давясь хохотом и пытаясь одновременно защищать бока, шею и пятки.
— Ты мой племянник, — выговаривал я между приступами щекотки. — Запомни это. А когда подрастёшь, будешь носить либо фамилию отца, либо мою. Даю тебе слово. А моё слово крепкое. Или есть сомнения? — защекотал я его.
— Нет, нету… не надо! — смеясь закричал он.
Когда я прекратил, Юра обнял меня так, что аж дыхание перехватило. Вцепился в шею обеими руками и держал, пока мы шли в дом.
— «Какой же ты засранец, Ярослав!» — пронеслась у меня мысль.
Нува быстро накрыла на стол. Щи с убоиной (мясом), пироги с рыбой и с капустой, каша с салом, мочёная брусника, квас и пиво для старших. Григорий, увидев пиво, довольно ухмыльнулся в усы. Вяленую рыбу к нему Нува тоже выставила, помнила, что больше всего любит Григорий.
Митрия я усадил за стол со всеми. Он попробовал было пристроиться с краю, у двери, но я молча указал ему место рядом с Семёном, и он, покраснев, сел.
— Ну, докладывай, порученец, — сказал я, когда первый голод был утолён. — Как успехи с саблей?
Митрий покосился на Григория.
Красноречивее ответить было невозможно. Я прекрасно представил, как отец гонял парня эти месяцы.
— Бока-то целы? — участливо спросил я.
— Целы, — буркнул Митрий. — Почти.
— В бою я бы ему теперь свою спину доверил, — сказал Григорий, отламывая хлеб.
Митрий поперхнулся квасом.
Я тоже на секунду замер. От отца такие слова стоили дороже любой похвалы. Митрий сидел красный до ушей и старательно смотрел в миску, но плечи у него развернулись сами собой.
— Завтра проверю, чему научился, — пообещал я. — И учти, жалеть не стану.
— А я и не прошу, — тут же вскинулся он.
— Вот и договорились. Теперь рассказывай про памятник. Что успели?
Митрий отставил кружку и заговорил.
Плиты вытесали все, до последней. Мячковский камень довезли без потерь, хотя на переправах намучились. Основание сложено, начали набивать имена. Работа медленная: девять с лишним тысяч имён… резьбы тут на годы, каждую букву мастер выводит зубилом, и спешки тут быть не может, потому что камень ошибок не прощает.
— А чтобы зимой не встать, — продолжал Митрий, — над плитами поставили навес. Длинный, на столбах, стены горбылём забрали от ветра. И буржуйки из Курмыша доставили, четыре штуки. Так что даже зимой работу не остановят.
— Дядю Кузьму нашёл? — я помнил, что Митрий отправился почтить память дядьки по материной линии.
Он кивнул.
— Нашёл. Третья плита, сверху одиннадцатый. Я… я сам ему буквы резал. Мастер Онфим позволил, только руку правил.
За столом помолчали, и Григорий молча поднялся из-за стола.
— Пусть земля будем пухом всем павшим воинам, — сказал он и, не чокаясь, выпил. За ним повторили все за столом.
* * *
В баню пошли втроём: я, отец и Семён. Митрий отправился отдыхать в казарму.
— Значит, так, — сказал Григорий, когда мы вышли отдышаться после парной в предбаннике. И Семён тут же разлил по кружкам пива. — Мы к тебе пока дорога не подмёрзнет. — Я кивнул, давая понять, что принял к сведению. Он продолжил. — Андрей Фёдорович нас в гости зазвал. Ему, вишь, скучно стало на старости лет. Медведя обещает поднять. Берлогу его люди уже присмотрели.
— Ну, дело хорошее, — сказал я и повернулся к Семену. — А ты, Семён, про своё хозяйство расскажи. Как деревенька?
Семён улыбнулся.
— Живём потихоньку. Мельницу поставили, с осени мелем, к нам уже с двух соседних сёл возят. Три семьи прикупил по лету. Одна с кузнецом, представляешь? До Егора ему правда далеко, но пока что справляется. Так что, — сделал он глоток, — теперь у меня своя кузня, хоть и махонькая. Скота подкупил: две коровы, бычка, овец десяток. К зиме, считай, всё готово: сена вдосталь, амбары полные, крыши перекрыли.
— Богатеешь.
— Стараюсь, — без ложной скромности согласился он. — Мне, Дмитрий, спешить некуда, я своё отбегал. Теперь пусть хозяйство на меня бегает… Про Лёву моего, что слышно?
— Письмо было месяц назад. Пишет, что жив-здоров, что на верфи его хвалят. Обещал к сроку вернуться, как уговорено.
Григорий выждал, пока мы обсудим стамбульские дела, и спросил, как бы между прочим:
— А Ива где? Приехали, а её нет.
Вот и добрались. Я вздохнул и рассказал всё, как есть. Про Ильдара, который поцеловал мою сестрицу. Про Ивана, который это увидел и от ревности полез седлать коня, чего отродясь не умел. Про грозу, пожар в конюшне и про то, чем всё кончилось. И про то, что Ива сейчас гостит у Ксении Шуйской: официально — составляет компанию беременной подруге, а по сути — отправлена мной подальше от обоих женихов.
Григорий слушал молча. Только желваки ходили.
— Пятнадцать лет девке, — сказал он наконец. — Может, мне её забрать? В Курмыш.
— Нет, — сказал я. — Не надо.
— Почему?
— Потому что скоро переезжаем в Александрийск. Оттуда до Кремля день пути. Разлука выйдет сама собой. А так… поживёт, повзрослеет, глядишь, проблема сама рассосётся.
Григорий подумал и, явно нехотя, кивнул.
Вечером Григорий поднялся к Олене.
Я его не провожал, но слышал через приоткрытую дверь, как она ахнула, как он загудел что-то насмешливое про лежебок, которые середь бела дня по постелям валяются, и как она рассмеялась. Сидел он у неё недолго. О чём говорили, не знаю и узнать не пытался.
Вышел он задумчивый. Прикрыл за собой дверь, постоял, потом посмотрел на меня. Взгляд был странный… и тёплый, и с ехидцей разом.
— Всё-таки добилась она своего, — сказал он.
— Ты о чём?
Григорий усмехнулся в бороду.
— Ни о чём. Так… старческое брюзжание.
И ушёл вниз, к Семёну, оставив меня стоять посреди коридора с ощущением, что меня сейчас прочитали, как раскрытую книгу. Хотя спроси он меня прямо, я бы отпираться не стал. Смысла в этом не было.
Гостили они три недели.
Наутро после приезда я, как и обещал, проверил Митрия.
Вышли на задний двор, взяли учебные клинки. Зрителей набралось много. Григорий с Семёном на крыльце, дружинники у забора, даже холопки прилипли к окнам поварни. Митрий встал в стойку, и я с первого взгляда увидел отцовскую школу: вес на передней ноге, локоть прижат, клинок не пляшет.
Первую минуту он продержался.
Держался грамотно: не лез вперёд, работал от защиты, дважды поймал мой клинок в связку и один раз едва не достал меня по запястью. Я ушёл в последний момент, и по двору прокатился одобрительный гул. Потом я перестал играть, и через три удара его сабля улетела в сторону, а сам он сел следом, хватая ртом воздух.
