Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Последние перекладины Климов проехал на руках. Боль усилилась. Рябухин подхватил его внизу, глянул на бок и ничего не сказал.

— Бинокль, — указал Климов.

Рябухин поднял из песка бинокль и сунул за пазуху. Оба побежали вниз по просеке, к лесу — прямо на солнце.

Немцы поднялись на вершину через три минуты. Климов слышал моторы, потом крики и длинную слепую очередь — по верхушкам сосен. Посыпалась хвоя.

Рябухин и Климов лежали в ельнике у края просеки. Солнце садилось у них за спиной. Немцам на горе оно било в глаза.

Наверху хрипло кричали низким и грубым голосом.

— Herr Oberleutnant! Herr Oberleutnant!

Oberleutnant, отметил Климов.

Тот же голос, не умолкая, орал дальше. В длинной немецкой фразе Климов поймал одно слово: wald. И ещё одно, короткое, «nicht».

Очередь по лесу оборвалась. На просеку так никто и не спустился.

Рябухин повернул голову.

— Ну, чего там? — нетерпеливо спросил он.

— В лес не пойдут, — заверил Климов.

— Откуда знаешь?

— Он им не велел, — ответил Климов. — Тот, наверху.

Рябухин не стал переспрашивать.

Лежали, пока солнце совсем не ушло. Как только полностью стемнело, поползли в лес.

В овраг вернулись в сумерках.

Жук поднялся навстречу и сначала разглядывал старшину, потом Рябухина. Так, будто видел их впервые. Рябухин вытащил из-за пазухи бинокль и отдал Жуку. Жук повертел его в больших ладонях, приложил к глазам и опустил.

— Цейсовский, — оценил он. — Хорошее стекло, только блестит.

— Блестит, — подтвердил Климов.

Больше никто ни о чём не спросил. Кулагин посмотрел на ракетницу, торчащую у старшины из-за пазухи, перевел взгляд на гимнастёрку. Боль продолжала прятаться, но постоянно напоминала о себе.

— Товарищ старшина, у вас тут… — заметил Кулагин.

— Не моя, — отрезал Климов, чтобы не задавали вопросов.

Кулагин поглядел ещё и замолчал.

Климов отошёл к сосне и сел. Расстегнул гимнастёрку, глянул. Пуля прошла под рёбрами слева, по боку, вошла и вышла. Вокруг всё мокрое, тёмное. Кровь шла, но не толчками.

Климов вытащил из вещмешка полосу Агатиной простыни, которую утром отложил себе на всякий случай. Сложил вдвое, прижал к ране, обмотал вокруг себя и затянул сверху ремнём на две дырки туже.

Застегнул гимнастёрку на все пуговицы. Громов бы оценил.

Зорина сидела над Гуревичем метрах в двадцати, но ни разу не обернулась.

Буров неслышно подошёл со спины и сел рядом на корень. Достал кисет и протянул старшине. Климов покачал головой.

— Не буду. Дыхание сбивает, — пояснил он.

Буров посмотрел на его гимнастёрку, застёгнутую до горла и на тугой ремень.

— Ну-ну, — поджав губы, произнёс он и убрал кисет.

Климов открыл планшетку, когда стемнело, при спичке, которую держал Трошин.

Внутри нашли свежую немецкую карту. Река, гора, крестики на склоне и на мысу, квадратик у перевоза. Стрелка вела от леса к брёвнам — чужая рука заранее прочертила их собственный путь. Стрелка обрывалась у воды, а над водой стоял крест.

— Аккуратно рисует, — заметил Трошин.

— Рисовал, — поправил Климов и закашлялся.

Открыл найденную записную книжку.

Мелкий ровный почерк. Готические буквы, которых Климов не мог прочесть. Зато между строчками были чертежи. Маленькие, точные, сделанные остро отточенным карандашом.

Дорога и дерево у поворота. Две стрелки под прямым углом вели прямо к дороге. Крестики на самой дороге — берёза.

Ручей, мостик и стрелка назад той же дорогой. Под ней — подчёркнутое слово.

Мельница, огороды, насыпь. Две точки огня, отход.

Река, мостик, овраг. Здесь стрелки упирались в голову колонны.

Луг и ручей: крестик у мостика и кривая стрелка вверх по руслу.

Климов листал страницы одну за другой и смотрел, как перед ним проходят его собственные бои. Все, от самого Червеня, нарисованные и разобранные чужой рукой.

Спичка догорела Трошину до пальцев. Трошин шёпотом ругнулся и зажёг вторую.

На последней исписанной странице чертежа не было. Только несколько строчек и в конце одно отдельное слово, обведённое рамкой.

Климов не смог разобрать слово. Подумал и пошёл с книжкой к волокуше.

Гуревич не спал. Жар у него держался, но глаза смотрели ясно. Трошин зажёг третью спичку и прикрыл огонёк ладонью.

— Марк Борисович. Прочтёте одно слово? — попросил Климов.

Гуревич взял книжку, поднёс близко к глазам: сначала без очков, потом в очках. Долго разглядывал страницу.

— Почерк старый, — проговорил он. — Их так учили в гимназиях. У нас в институте один профессор так писал, а мы постоянно мучились. — Он провёл пальцем по рамке. — Вот это?

— Да, — подтвердил Климов.

— Lehrer, — наконец прочёл Гуревич. — Учитель.

Трошин опустил спичку. Климов немного подумал.

— А выше что? — спросил он.

— Выше… про брёвна. Что вы придёте к брёвнам. Другого леса нет. — Гуревич отдал книжку и снял очки. — Учитель. Это он про кого?

— Не знаю, — соврал Климов.

— Странно. — Гуревич закрыл глаза. — Учитель здесь, вообще-то, я. По штатному расписанию.

Климов закрыл книжку и убрал её в планшет — к письмам матери и к спискам Гуревича на немецких листовках.

Лутца отвели в глубь леса на полкилометра. Работу сделал Жук — оставлять пленного было нельзя, потому что он видел слишком много. Параллельно начались сборы, и к ночи отправились в путь.

К полуночи плотный и белый туман лёг на пойму от реки до леса. Изба, штабель и склон горы — всё ушло в молоко.

К брёвнам спускались гуськом, держась за плечо переднего. Впереди Горелов, за ним Климов. Бок при каждом движении отзывался тупой и горячей болью, будто кто-то всё время держал там ладонь. Климов шёл ровно и старался не прижимать локоть.

У штабеля Рябухин сразу присел, ощупал в темноте брёвна и постучал костяшками по торцу.

— Сухие, — шепнул он. — Давай вожжи. И лозу режьте, много лозы.

Пашков и Власов ушли в ивняк за лозой. Буров отдал вожжи и отвёл гнедую к воде, гладя по шее. Кулагин и Трошин медленно скатывали брёвна с подкладок. Катили, придерживая, по одному, чтобы не стукнули.

Где-то на склоне, совсем рядом, кашлянул немец. Тихо, в рукав. Все замерли.

Немец кашлянул ещё раз и затих.

Рябухин продолжил вязать.

Вязал он по-сплавщицки, быстро, на ощупь. Брёвна клал в ряд, комлями в одну сторону, поперёк — две жерди. Лозу скручивал жгутом, пока она не становилась мягкой и не начинала гнуться в узел. Рябухин перехлёстом вязал ею жерди к брёвнам. Вожжами схватил края. Пашков подавал лозу пучками, Власов держал брёвна, чтобы не разъезжались.

— Два плота, — шепнул Рябухин старшине. — На один все не влезут. На первом раненые и политрук, На втором остальные. Лошадь вплавь, за первым.

— Сколько тебе нужно? — уточнил Климов.

— Час, — не раздумывая, ответил Рябухин. — Если немец кашлять не будет.

Климов лёг на холодный песок у воды, лицом к склону. Вынул из-за пазухи ракетницу, переломил и вставил зелёный патрон. Защёлкнул и положил рядом, под руку.

Над горой в тумане вспыхнула белая осветительная ракета. Повисла и расплылась в молоке мутным пятном, так ничего и не осветив.

Глава 25

К половине второго оба плота лежали у воды, связанные, тяжёлые, мокрые от тумана. Рябухин в последний раз прошёл вдоль каждого на четвереньках, подёргал каждую вязку и сел на песок.

— Держать будут, — шепнул он. — До того берега точно. Дальше не обещаю.

Туман стоял плотный, по грудь, а над водой ещё гуще. Реку было слышно и не видно: она текла мимо у самых ног, тихо плескала в брёвна и уходила в белое.

Буров стоял у гнедой, держал её за храп и гладил по морде.

— Савелий говорил, — негромко, в пространство начал он. — Лапин. Отец у него на Оке так говорил: в туман тебя никто не видит. Только ты и сам себя не видишь.