Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Зорина сорвала её одним движением. Посмотрела. Повернула Климова на бок, посмотрела с другой стороны, где пуля вышла.

— Когда? — спросила она.

— Вечером.

— Вечером. — Голос у неё стал совсем низкий. — И вы с этим полночи ходили. И брёвна катали. И по реке плавали.

— Плавал, — признал Климов.

— Я раньше не ругала. Я записывала. — Зорина рванула зубами бинт, который берегла для Гуревича. — Теперь буду ругать. Лежите. По мякоти, по боку. Рёбра целы. На палец бы глубже — и я бы вас тут не ругала.

Бинтовала Зорина туго и быстро. Климов лежал и смотрел вверх. Туман над ним медленно светлел.

— Кравец, — позвала Зорина, не оборачиваясь. — Запиши: старшина. Огнестрельное, сквозное. Время не знаю. — Она помолчала. — Он мне его не сказал.

— Это она так прощает, — шепнул Кравец Кулагину.

— А не похоже, — усомнился Кулагин.

Рябухин сидел рядом, мокрый до нитки, и вытаскивал из-за пазухи сложенный вчетверо листок. Развернул. Листок раскис, буквы поплыли фиолетовыми разводами, как когда-то на записке у Чарнявки.

Рябухин долго смотрел на разводы. Кулагин глянул через плечо.

— Высушим, Рябой. На солнце. Буквы проступят.

— Не проступят. — Рябухин сложил листок по старым сгибам, бережно, и сунул обратно за пазуху. — Ничего. Я его помню. Мишка два раза читал.

Климов приподнялся на локте. Голова кружилась, но смотреть было можно.

Все сидели в ивняке у самой воды. Кулагин уже достал из кармана мокрый кисет и разглядывал, нельзя ли что-нибудь высушить. Трошин выжимал платок. Пашков снял сапоги. Гуревич лежал на волокуше с закрытыми глазами и улыбался.

Перешли. Днепр позади. Все это чувствовали — и Климов чувствовал тоже. Плечи у людей опустились, голоса стали громче.

— Подъём, — сказал Климов.

На него посмотрели.

— Подъём, — повторил он громче. — Плоты оттолкнуть, пусть плывут. Отсюда — в кусты, от реки. Не курить. Огня не разводить.

— Товарищ старшина, — не понял Кулагин. — Мы ж за Днепром.

— За Днепром тоже немцы.

Рябухин посмотрел на старшину и встал первым. Потом встал Жук. Потом остальные.

Плоты Рябухин с Пашковым развязали по вязке, отпихнули жердью на течение, и брёвна одно за другим ушли в туман вниз по реке. Песок у воды Горелов затёр веткой. Гнедую Буров вывел на твёрдое и повёл в кусты.

Климова подняли под руки Рябухин и Трошин. Он хотел идти сам и пошёл бы сам, но они не дали.

Ушли от реки метров на четыреста, за дорогу, в овраг, заросший ольхой. Залегли.

Туман на реке ещё не сошёл, когда по дороге вдоль берега прошли мотоциклы.

Их было три. Шли медленно, с интервалом, водители всматривались в ивняк. Один остановился как раз там, где группа вышла на берег. Немец слез, походил по песку, посмотрел на воду, на затёртые Гореловым следы. Нагнулся и поднял что-то из травы у ивняка.

Бурую тряпку. Полосу Агатиной простыни, которую Зорина сорвала со старшины и бросила, не глядя.

Немец повертел тряпку в пальцах. Посмотрел на кусты, на дорогу, в сторону оврага. Снял с плеча карабин.

Жук в ольшанике медленно опустил щёку на приклад. Рядом с ним Трошин перестал дышать.

С головного мотоцикла немцу что-то крикнули, нетерпеливо, длинно. Немец ответил, бросил тряпку обратно в траву и пошёл к своему мотоциклу. Мотоциклы ушли дальше на юг.

Зорина лежала рядом со старшиной. Она посмотрела на него, потом на свои руки.

— Моя, — тихо признала она. — Не убрала.

— Не ваша, — покачал головой Климов. — Моя.

Через полчаса выше по течению, с километр, началась стрельба. Короткая, злая, с двумя гранатными разрывами. Потом стихла. Потом одинокий выстрел. И тишина.

Кто-то вышел на тот же берег и, наверное, закурил. Или развёл костёр, чтобы высушиться. Или просто сел отдохнуть у воды.

Кулагин посмотрел на мокрый кисет в руке и медленно сунул его обратно в карман.

Строчку из книжки комдива Климов вспомнил ещё у Шклова. Группы, вышедшие к Днепру, переправлялись под огнём, а на том берегу их тоже встречали. Книжка писала про всю дивизию сразу, а не про пятую роту и не про этот ольшаник. Ольшаник Климову пришлось искать самому.

Климов лежал на здоровом боку и считал. Раненые — все. Зорина, Кравец. Буров с гнедой. Жук, Трошин, Кулагин, Рябухин, Горелов, Власов, Пашков. Гуревич.

Все.

Гуревич открыл глаза и повернул к нему голову.

— Сосчитали?

— Сосчитал.

— И сколько?

— Все.

Гуревич закрыл глаза.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я посплю.

Над оврагом из-за леса вставало солнце. Где-то далеко, очень далеко на востоке, глухо и ровно били пушки. Не немецкие — у тех был другой звук, Климов за три недели выучил разницу.

Наши.

Глава 26

Восточный берег оказался таким же, как западный.

Те же поля, та же рожь, те же дороги в пыли. По дорогам на восток шли немецкие машины. Шли без охранения, как по своей земле. Пушки, которые Климов слышал на рассвете, к полудню стихли — фронт ушёл дальше.

День пролежали в ольховом овраге, не поднимая голов. Гуревич спал. Ахмедов тихо ругался: нога опять распухла. Зорина сидела над ними и смотрела в пустое небо.

Ночью пошли на восток, полями, в обход деревень. К утру пятнадцатого вышли в густой тёмный лес.

— Хороший лес, — оценил Горелов, послушав его здоровым ухом. — Большой. В таком можно жить.

— Немцы тоже так думают, — буркнул Жук.

Лес кипел жизнью — это Климов понял через час. На первой же поляне у ручья сидели два десятка злых и грязных артиллеристов без пушек, с одним карабином на троих. Дальше, в ельнике, стояли три повозки без лошадей, и возле них спали обозники. Где-то стучал топор, неподалёку варили еду. Из кустов вышел боец в каске набекрень, посмотрел на группу, на волокушу и на гнедую. Ушёл, так ничего и не спросив. Предложение присоединиться и вовсе проигнорировал.

К полудню встретили полковника. Настоящего, со шпалами, без фуражки, но с адъютантом. Полковник собирал сводный отряд: всех, кто шёл мимо.

— Какая часть? — уточнил он.

— Сотая дивизия, товарищ полковник. Триста пятьдесят пятый полк, пятая рота.

— Где ваш ротный? — Прозвучал следующий вопрос.

— Ищем.

Полковник посмотрел на волокушу с политруком, на Зорину, на гнедую и на Кулагина с рыжей заплатой.

— Ищите. — Махнул он рукой. — Как найдёте — приходите. Будем вместе выходить. — Пожевал губами и добавил. — Можете заодно поискать своего комдива — тоже, говорят, в лесу.

Говорят. В лесу теперь много чего говорили: что немцы ушли на Смоленск и бросили этот берег, что наши через три дня придут с востока и ударят, что у Чауссов стоит целая армия. Климов слушал и не знал, что на самом деле будет дальше.

Своих нашёл Кулагин.

Группа шла краем большой вырубки, когда из орешника впереди негромко, но очень уверенно спросили:

— Стой! Пароль?

Кулагин, шел первым.

— Мушка! — ответил он наугад.

В орешнике помолчали.

— Мелитополь, — хрипло ответили оттуда. — Мать твою, Красавица. Ты где шлялся?

Из кустов поднялся Кочетов.

Громова привели через десять минут.

Ротный исхудал. Чужая пилотка и немецкая карта в руках. Гимнастёрка застёгнута до горла.

Климов приложил руку к пилотке.

— Товарищ лейтенант, группа вышла, — доложил он.

Громов посмотрел на старшину, на людей за ним и на волокушу. Тронул пальцами ворот.

— Вы опоздали на сутки, старшина, — сказал он наконец. — Я вас уже вычеркнул. — Он достал из планшета затёртый ротный список с бурыми пятнами. — Теперь придётся вписывать обратно. А я не люблю переписывать дважды.

— Виноват, — ответил Климов, и Громов протянул ему руку.

Рукопожатие вышло короткое, крепкое.

— Потери? — спросил ротный вполголоса.