Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

— Долгов, — сообщил Климов и уткнулся взглядом в землю.

Громов посмотрел в сторону.

— У меня Сомов, — сообщил он. — И двое его ребят.

Трошин стоял чуть позади и смотрел на семерых людей Сомова, которые сидели у дальнего костра.

— У переправы, — объяснил Громов, глядя на Трошина. — Под Шкловом. Остался прикрывать, со своими. Мы бы без него не перешли.

Кочетов первым делом пересчитал всех быстрым взглядом. Потом ещё раз.

— А Мишка где? — спросил он, хотя уже знал ответ.

Рябухин промолчал. Кочетов посмотрел на старшину.

— У Шклова. Южнее, — рассказал он.

Кочетов отвернулся и посмотрел в сторону леса.

— Я его в ефрейторы хотел, — проговорил он хрипло. — После Днепра ротному сказать. Он бы смог.

— Смог бы, — подтвердил Рябухин.

Больше про Мишку в тот день не говорили.

Мкртчян первым делом посмотрел на ноги. Цокнул языком.

— Подошва, — объявил он. — У всех. Но ничего, коровья шкура у меня осталась. Всем хватит. Только шить нечем, дратва кончилась.

— А заплата как? — спросил Кулагин и повернулся задом.

Мкртчян внимательно осмотрел заплату.

— Держится, — признал он с гордостью. — Сто лет носить будешь.

Пахомов сидел у маленького костра и что-то варил в немецкой каске, подвешенной на палке. Кухни при нём не было.

— Где кухня, Харитон? — спросил Буров.

— В Днепре кухня. И лошади там же. Котёл утонул, одни колёса торчали. Зато я черпак спас — Он похлопал по черпаку. — Без черпака я никто. А твоя, значит, дошла?

— Дошла, — подтвердил Буров.

— Через Днепр? — удивился Пахомов.

— Вплавь. — Кивнул Буров.

Пахомов посмотрел на гнедую одновременно с завистью и уважением.

— Ну, ставь её куда хочешь, — разрешил он. — Хоть в котёл. Котла всё равно нет.

Мужики грохнули. Буров усмехнулся.

Рыжов протолкался к Жуку и протянул половину сухаря.

— Гришка, это тебе, — сообщил он.

— С чего такая щедрость? — не понял Жук.

— Ни с чего, — засмеялся Рыжов с набитым ртом. — Хорошо, что живой.

Жук взял сухарь и хлопнул его по спине.

Серов, уже без перевязи, ходил от костра к костру и просил у всех огоньку. Огонька давали. Махорки не было ни у кого.

Зорина нашла старшину у ручья, где он пытался перемотать повязку одной рукой.

— Дайте сюда. — Зорина размотала, посмотрела, понюхала. Лицо у неё не изменилось.

— Каждый день будете приходить ко мне сами. Не придёте — будет хуже, я вас найду. И Кулагина пришлю, чтобы нёс.

— А я принесу, — пообещал Кулагин. — Побереги жопу, товарищ старшина. Мы её через две реки тащили.

— Через одну, — поправил Жук, не открывая глаз.

— Через Березину тоже, — напомнил Кулагин. — По мосту: он там хромал.

— По мосту не считается, — заметил Климов.

— Всё считается. — Улыбнулся Кулагин.

Зорина покачала головой и начала бинтовать. Кулагин посмотрел на неё из-за ивы, подумал и спросил:

— Анна Сергеевна! А что насчёт после войны, — напомнил он. — Уговор в силе?

Зорина обернулась и по-хозяйски посмотрела на него.

— Заплата на месте? — уточнила она.

— На месте! — подтвердил Кулагин.

— Вот и хорошо и хорошо, — ответила Зорина и ушла.

Кулагин сел обратно с таким лицом, будто ему вручили второй орден.

— Это она тебя опять отшила, — разъяснил Жук.

— Это она опять пригласила, — возразил Кулагин. — Ты, Гришенька, так ничему и не научился.

Гуревич лежал на волокуше под берёзой и смотрел на всё это сквозь кривые очки. Когда Зорина ушла, подозвал старшину.

— Я всё думал, — проговорил Гуревич, глядя в небо. — Про то слово в рамке, помните? Lehrer — учитель. Про кого это он?

Климов ждал.

— А потом я понял. — Гуревич повернул голову. — Это он про вас, старшина. Вы же всех учите. Мишку учили, Кочетова, Кулагина научили молчать, меня — стрелять. — Он слабо усмехнулся. — Немец, выходит, разглядел.

Климов ничего не ответил, он не думал, что Гуревич всерьёз так считает.

Вечером Климов сел на поваленную сосну у края поляны и достал из нагрудного кармана письма.

«Здравствуйте, мама. Простите, что».

Климов послюнил огрызок карандаша.

Простите, что.

Три недели назад он не знал, за что просил прощения. Не знал и теперь. Он не видел лица этой женщины и не слышал её голоса. Знал только кривой почерк с ошибками. Четыре затёртых листка — это всё, за что он мог зацепиться. Знал, что она ходила на Троицу к отцу. Что продала корову Звёздочку, потому что некому косить. Мать просила написать хотя бы два слова.

Два слова он мог.

Рука сама с нажимом продолжила строчку. Буквы легли ровно, плечом к плечу — не его.

«Простите, что долго не писал. Я жив. Вышли к своим. Скоро напишу ещё. Сын Николай».

Климов перечитал. Подумал и ничего не добавил. Пока письмо дойдёт, так и будет.

Сложил листок треугольником, как складывали все. На обороте вывел: «Пензенская область, Мокшанский район, село Сосновка. Климовой А. Ф.».

Рябухин подошёл и встал рядом. Посмотрел на треугольник у старшины в руках.

Климов убрал треугольник обратно в карман, к остальным письмам, чтобы отправить при первой возможности.

— Бумага осталась? — спросил Рябухин.

Климов оторвал от тетради чистый лист.

— Напиши моей, — попросил Рябухин и сел на корточки. — Коротко. Я скажу, что писать.

Климов положил лист на планшет и взял карандаш.

— «Здравствуй, Дуся», — продиктовал Рябухин. Подождал, пока старшина запишет. — «Живой. Вальку целуй. Письмо твоё помню». — Он подумал и оставил так. — Подпиши «Степан». Всё.

Климов записал и протянул ему. Рябухин смотрел на строчки и шевелил губами.

— Сложи, — попросил Рябухин. — Как положено. У меня кривой выходит.

Климов сложил. Рябухин взял треугольник, сунул за пазуху — туда, где лежало старое размокшее письмо, и ушёл, не оглядываясь.

Буров сидел на той же сосне, с другого края, и чинил уздечку. Всё это время головы не поднимал. Теперь поднял. Посмотрел на карман старшины, из которого торчал угол треугольника с адресом: «Сосновка. Климовой А. Ф.».

Подвинулся на сосне и освободил место рядом с собой.

Климов пересел.

Сидели молча. Гнедая паслась у края поляны. Издалека доносилась ругань недовольного «супом» Пахомова. Кулагин у соседнего костра рассказывал людям Громова, как старшина стрелял зелёными ракетами, а немцы с перепугу перестреляли друг друга, и чуть ли не впервые не врал. Жук лежал под берёзой с закрытыми глазами и время от времени поправлял его одним словом. Трошин сидел рядом и протирал платком цейсовский бинокль, который Жук отдал ему без всяких слов.

Утром шестнадцатого Жук задрал голову к небу и долго смотрел.

— Не летают, — заметил он.

Июльское небо синело. Три недели над ними с утра до ночи гудели моторы: бомбардировщики, разведчики, «костыли». Сегодня было тихо.

— Отдыхают, — предположил Кулагин.

— Немцы не отдыхают, — возразил Жук.

Горелов, мокрый от пота по пояс, к полудню вернулся с разведки.

— На опушках машины, товарищ старшина. С пехотой, — рассказал он. — На северной, на западной, на восточной тоже. Стоят через километр — не уезжают. — Он помолчал. — Солдаты вылезли, ходят. Окапываться не окапываются. Ждут.

— Сколько их? — уточнил Климов.

— Много, — ответил Горелов.

Громов посмотрел на карту. Немецкая карта кончалась на Днепре, леса на ней не было.

После обеда Горелов вдруг замер у костра, повернул голову здоровым ухом к западу и долго слушал.

— Собаки, — тихо произнёс он.

Климов прислушался. Сначала ничего не услышал. Потом где-то далеко, едва слышно, коротко и зло гавкнула собака. Ей ответила вторая. Деревенские собаки так не лают.

Под вечер из ельника вышел дед с берестяным коробом на спине. Сам маленький, в лаптях. Посмотрел на гнедую, на волокушу, на Зорину и вытащил из короба соты, завёрнутые в лопух. Пасечник, понял Климов.