Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Никто не ответил. Кулагин посмотрел на белую стену над рекой и поёжился.

Климов собрал всех у штабеля, лицом к лицу:

— Первый плот — раненые, политрук, Анна Сергеевна, Кравец. Отталкивают Власов и Горелов. Буров с лошадью вплавь за первым. Второй — остальные, Рябухин старший. — Он помолчал. — Первый пойдёт сейчас. Тихо. Второй — когда начнётся.

— Что начнётся? — спросил Жук.

— Услышишь.

— А ты?

— Второй отчаливает, как начнётся. Меня не ждать.

Рябухин поднял голову. В тумане его лица почти не было видно, только тёмное пятно обожжённой щеки.

— Это как — не ждать?

— Так. Приказ.

Рябухин ничего не сказал. Отвернулся и сплюнул в воду.

Первый плот ушёл почти без звука. Власов и Горелов упёрлись жердями в дно, плот тяжело сполз с песка, качнулся и пошёл. Гуревич лежал посередине на шинели, Зорина сидела рядом и держала его за плечо. Ахмедова и Кулика уложили по краям. Кравец лёг на брёвна плашмя, с санитарной сумкой на спине.

Гнедая вошла в воду за плотом и встала. Буров шёл рядом по грудь в воде, держа её за гриву, и шептал ей что-то в ухо. Гнедая постояла и пошла. Потом вода дошла ей до шеи, и она поплыла, высоко держа голову и громко фыркая.

Слишком громко.

На склоне, совсем рядом, щёлкнул затвор. Кто-то спросил по-немецки, коротко, вполголоса. Ему ответили. Вверху, над горой, зашипела осветительная ракета, повисла в тумане мутным пятном и ничего не осветила.

Пулемёт на склоне дал очередь. Наугад, на звук, над водой. Трассы ушли в белое и пропали.

Климов уже полз вниз по течению.

Полз под самым берегом, по мокрому песку, держа ракетницу перед собой. Бок отзывался на каждое движение. Повязка промокла насквозь ещё у штабеля, теперь мокро стало и под ремнём. Метров через сто пятьдесят он остановился. Отсюда до мыса с ивняком, где стоял второй пулемёт, было столько же. Склон с первым остался позади и выше.

Пулемёт на склоне дал ещё одну очередь. Снова наугад.

Климов поднял ракетницу. Направил вдоль берега, низко, на мыс. Нажал.

Зелёная ракета ушла с шипением над самой водой, ударилась о туман, прорвала его и повисла над мысом. Зелёный свет расплылся в молоке, и мыс в нём на секунду стал виден: ивняк, бугор, тёмные фигуры.

Сигнал — зелёная. Всегда одна и та же.

Пулемёт на склоне ударил сразу, длинно, туда, где висела ракета, — вдоль берега, на мыс. Мыс ответил: второй пулемёт заработал по склону, по вспышкам. Через полминуты по мысу и по склону били уже из винтовок, из избы, отовсюду. Кто-то хрипло орал, перекрывая стрельбу. Его не слушали.

Климов лежал под берегом, вжавшись в песок. Пули летели над ним в обе стороны и, пока немцы разбирались между собой, позади, у штабеля, с тихим шорохом сполз в воду второй плот.

Когда за мысом загрохотало, Рябухин сразу толкнул Кулагина в плечо.

— Пошли!

Плот сполз с песка тяжело, со скрежетом, но в стрельбе этого никто не услышал. Пашков и Трошин упирались жердями в дно, Жук лежал на брёвнах с пулемётом, головой вперёд. Кулагин грёб доской от подкладок и смотрел назад, на берег. Берег уходил в туман. Штабель пропал, потом пропал песок.

Старшины на берегу не было.

Рябухин тоже смотрел назад. Грёб и смотрел, не отрываясь.

— Велел не ждать, — сказал Кулагин, чтобы что-то сказать.

— Слышал.

Метров через пятьдесят Рябухин бросил жердь на брёвна и стянул с себя ремень с подсумками.

— Жук, — сказал он. — Ты старший. Красавица — со мной.

— Куда? — не понял Кулагин.

— За ним.

Жук поднял голову от пулемёта.

— Приказ же был. Не ждать.

— Приказ — не ждать, — согласился Рябухин. — Я и не жду. Я за ним иду.

Жук посмотрел на него, потом на Кулагина. Подумал секунду.

— Жердь возьмите, — посоветовал он. — Одну. Длинную.

Кулагин плавать умел. Научился мальчишкой на городском пляже, за лодочной станцией, где купаться было запрещено, и потому купались все. Но там была речка, мелкая, тёплая, и на том берегу девчонки. А тут Днепр, ночь, туман и стрельба.

Кулагин стянул ботинки, сунул их Трошину. Трошин взял, не сказав ни слова, и аккуратно поставил рядом с собой, носками вперёд.

— Если что, — начал Кулагин, — передай Анне Сергеевне…

— Сам передашь, — оборвал Жук. — Лезь.

Кулагин полез в воду. Вода оказалась тёплой и страшной. Рябухин уже плыл к берегу, толкая перед собой жердь, и не оглядывался.

Кулагин поплыл за ним.

Климов шёл вверх по течению под берегом, пригибаясь, и бок с каждым метром тяжелел. Ноги вязли в мокром песке. Один раз он упал на колени и не сразу поднялся.

Стрельба за спиной не утихала, но стала реже. Кто-то там уже понял.

У штабеля было пусто. Песок, следы, обрывки лозы. В воде, у самого края, покачивалось бревно, которое Рябухин отбраковал как кривое.

Плота не было. Туман над рекой стоял белый и пустой. Как и должно быть.

Климов вошёл в воду. Вода была тёплая, теплее воздуха. Климов подтолкнул кривое бревно, лёг на него грудью, обхватил руками и оттолкнулся от дна.

Бревно пошло.

Сначала было мелко, потом ноги перестали доставать. Течение взяло бревно и понесло вбок, вниз, туда, где стреляли. Климов бил ногами, сколько мог. Бок в воде перестал гореть и стал просто тяжёлым, чужим. Винтовка тянула вниз. Он не стал её снимать.

Туман был со всех сторон. Сверху, снизу, впереди. Ни берега, ни огня, ни звука, кроме стрельбы позади, и та отходила всё дальше, глуше.

В туман тебя никто не видит, даже ты сам.

Скоро Климов перестал понимать, куда гребёт. Ноги бились сами. Потом стали биться реже. Бревно медленно поворачивалось в воде, и Климов вместе с ним.

Тело вдруг вспомнило другую воду. Узкую речку меж двух сёл, ивы, илистое дно, мальчишеские голоса с того берега. Как плыть, когда руки уже не слушаются: лечь на спину, развести руки, дышать. Тело помнило, как его тогда, мокрого, вытащили на берег за волосы.

Кто вытащил, тело не помнило.

— Старшина!

Голос был близко, слева, приглушённый туманом. Сиплый, злой.

— Старшина, мать твою!

— Здесь, — ответил Климов.

Голос вышел тише, чем он хотел.

— Где здесь⁈

— Здесь…

Из тумана выплыла голова. Мокрая, с короткой шеей и обожжённой щекой. Рябухин держался за жердь и грёб одной рукой. Следом, отфыркиваясь, вынырнул Кулагин. Без пилотки, волосы облепили лоб.

— Нашёл! — выдохнул Кулагин. — Гришенька говорит — не найдёте. А мы нашли!

— Молчи, — оборвал его Рябухин. — Греби.

Рябухин подлез под руку старшине с одной стороны, Кулагин с другой. Жердь положили поперёк бревна. Климов почувствовал, как его тащат, ровно, сильно, в одну сторону.

— Я велел не ждать, — проговорил он.

— А мы и не ждали, — огрызнулся Рябухин. — Мы вернулись. Это другое.

— Тяжёлый вы, товарищ старшина, — пропыхтел Кулагин. — Задница у вас — как у Буровой лошади. Чугунная.

— Сам ты чугунный.

— Я лёгкий. Меня бабы на руках носили.

— Греби, говорю! — рявкнул Рябухин.

Гребли долго. Климов не помнил сколько. Помнил только, как под ногами вдруг появилось дно, мягкое, илистое, и как его выволокли на песок за ворот гимнастёрки.

На восточном берегу, в ивняке, сидела вся группа. Мокрая, грязная, живая. Плоты уткнулись в отмель чуть ниже. Гнедая стояла по колено в воде, Буров держал её и трясся от холода.

— Доплыла, дура, — бормотал он, растирая ей шею ладонью. — Доплыла, милая. А я тебе говорил. Я тебе всю дорогу говорил.

Кулагин бросил старшину на песок рядом с волокушей и сам рухнул рядом.

— Принимайте, — объявил он. — Доставили. Побереги жопу, товарищ старшина. Второй раз не потащим.

— Потащишь, — фыркнул Жук.

— Потащу, — признал Кулагин.

Зорина уже стояла над Климовым на коленях. Ничего не спрашивая, расстегнула ремень и потянула гимнастёрку вверх. Под гимнастёркой была мокрая, бурая полоса Агатиной простыни.