– Знаю, я был неправый, – в своей неповторимой языковой манере признал Кобе, сидя на диване и не отрывая взгляда от безмолвного мобильника, зажатого в ладонях.
– Мяу, – произнес Майкрофт, легко коснувшись лапой его колена.
Подняв уши, кот глядел на хозяина огромными зелеными глазами и покачивал головой, с ироничным недоумением взирая на странный уклад человеческого бытия.
– Увидишь, она остынет, – сказал Сэмюэл, с некоторым чувством вины размышляя о том, что сам же одолжил машину, на которой было совершено преступление. Он протянул другу чашечку кофе с бренди – горячий напиток в такие минуты утешает лучше любых слов.
– Нет! – взвыл Кобе, сжавшись в комок на красном диване. – Не успокоится! Она в ярости, ее сжигает священный огонь возмущения.
– Даже так?! Разумеется, я бы тоже заставила тебя за это дорого заплатить, – произнесла я, одарив Сэмюэла тем особым, отточенным вековой эволюцией человеческих отношений взглядом, который ясно давал понять: подобные эксперименты лучше не повторять – иначе до Позитано [7] доберешься исключительно на пинках. – Наконец-то у нее будет шанс поквитаться с тобой за все прошлые страдания, причиненные твоими абсурдными обвинениями.
Кобе закатил глаза к небу, словно святой Себастьян, пронзенный стрелами:
– Когда вы устраивать эти модные шоу…
– Даже не начинай, приятель Туридду! [8] – воскликнула я, шутливо погрозив ему бутылкой бренди. – Речь сейчас о тебе. Повторяю: да, она сердита, но умна и рассудительна. Через пару дней гнев уляжется, и ты будешь прощен. А пока наберись терпения и прояви искреннее раскаяние.
– Не-е-е-ет, она меня не простит… Я раскаяться, но она не прости-и-и-ит! – простонал Кобе, съежившись на диване. Я успела подхватить чашку – к счастью, пустую, – прежде чем она достигла пола.
– Бог мой, да что ты такого сделал! – воскликнул Сэмюэл, глядя на меня тем особым, отточенным вековой эволюцией человеческих отношений взглядом, который ясно давал понять: «А я-то тут при чем?»
– Мр-мр-мр.
Майкрофт спустился с колен раздавленного горем Кобе и направился к двери. Ну конечно, для полного счастья не хватало только Малу. Моя соседка по комнате с мозгами Шерлока Холмса наверняка сможет сложить беспроигрышную комбинацию для возвращения обворожительной скрипачки из Токио, ныне обитающей в Кремоне.
Она бы выведала все подробности, а затем – после кофе, сигареты и консультации с котом – незамедлительно изложила бы поэтапный план, включая план Б на случай неудачи.
Она все знает и все помнит, стремительно обрабатывает информацию и предлагает выход из самых сложных ситуаций за время, которого обычному человеку вроде меня хватает только на чистку зубов. И вот она здесь в своем зеленом пуховике в желтый горошек – живой ответ на проблемы нашего ноющего, свернувшегося в комок японского друга.
– Что скажешь, Малу? – поинтересовался Сэмюэл, коротко изложив суть, пока подруга раздевалась и натягивала тапочки.
Ласково погладив кота и проверив воду в миске, Малу гневно сверкнула нефритовыми глазами и прошипела:
– Ты сам напросился. Сказал бы ей раньше – ничего бы не случилось. Аюми далеко не дура и сразу поняла, что ты что-то скрываешь. А теперь ты плачешь. К чему эти слезы?
И, не удостоив нас дальнейшими комментариями, стремительно удалилась в свою комнату. Кот, словно тень, последовал за ней.
– Да что за…
Сэмюэл не успел договорить – хотел ли он сказать «черт» или что-то похуже, – фраза застряла у него в горле. Такая реакция для нашей Малу была совершенно нехарактерна. Я немедленно пошла за ней и без стука аккуратно приоткрыла дверь. Комната была погружена в темноту: жалюзи опущены, и лишь синеватые очертания книг на столе едва виднелись во мраке.
– Малу, все в порядке?
– Оставь меня в покое, – раздалось из тьмы.
– Но где ты?
– Я уже сказала – будь так добра, оставь меня в покое, – холодно повторила она, отчетливо выговаривая каждое слово.
Я тут же захлопнула дверь и вернулась на кухню.
– Какая муха ее укусила? – спросил Сэмюэл с заметным беспокойством.
Я лишь пожала плечами.
– Надеюсь, что она не поругалась в очередной раз с Марко, – пробормотал он, потирая глаза. – У нас уже есть один несчастный в плачевном состоянии… Давайте разбирать любовные драмы по одной, не будем усугублять хаос.
– Один несчастный! – отозвался сам бедолага. – Он страдает, он ужасно страдает!
Я решила временно оставить страдальца в покое и сосредоточиться на том, что действительно имело значение.
– Не думаю… Если бы она так реагировала после каждой разлуки, нам пришлось бы терпеть это постоянно, – размышляла я вслух.
– Нет, там что-то куда более серьезное.
– Серьезнее, чем любовная драма?
– Разумеется! – воскликнул Сэмюэл, направляясь к кухне и мельком поглядывая на часы. – Каким бы невероятным это тебе ни казалось, Кобе, есть вещи поважнее «любовных драм», как ты их называешь!
– Ты говорить так, потому что Ариэль пока еще с тобой общается.
– А разве есть причина, чтобы этого не делать? – насторожилась я.
– А я-то здесь при чем? Не вмешивай меня, пожалуйста! – возмутился Сэмюэл.
– Ладно… – произнесла я, вставая, но продолжала с недоверием на него коситься.
– Что ты делаешь… куда идешь… куда вы идете? – начал сыпать вопросами Кобе, глядя на нас печальным взглядом Сэд Сэма [9]. (Помните его? Плюшевый пес с грустными бровями. Да, у него было именно такое лицо.)
– Mamma mia [10], Кобе, угомонись. Сколько можно страдать? Я что, должна сидеть здесь и держать тебя за ручку?
– Встанешь тогда, когда решить проблему.
– Как ни крути, Малу сейчас права! Пусть ее манеры и оставляют желать лучшего, – воскликнула я. – Аюми вообще-то твоя девушка, и если уж ты не знаешь, как ее удержать…
– Но я страдаю, страдаю, как… как Альфредо Жермон! [11]
Я расхохоталась, проявляя безжалостное равнодушие к его боли.
– Советую тебе не использовать это сравнение в разговоре с Аюми. Альфредо, конечно, испытывал глубокие чувства, но я бы не стала упоминать о профессии Виолетты, – сказала я.
– Нет, нет, бога ради! – страдалец в отчаянии взмахнул руками. – Я мучаюсь, как Рудольф от любви к Мими!
– «Зовут меня Мими, но имя мое – Лючия» [12], – пробормотала я, наконец отставив бренди и постелив чистую скатерть.
– Да, точно! Именно как они!
– Прости, но надеюсь, что нет, – вспыхнула я. – Никогда не могла понять этих двоих – они, пожалуй, самые глупые любовники на свете.
– Кто? Те самые из «Богемы»? – вступил в разговор Сэмюэл.
– Да. Мими и Рудольф. Меня уже раздражает, что у них нет фамилий, как у участников реалити-шоу. Но это ладно, – продолжала я. – Далее – нелепое решение их проблем. Мими и Рудольф постоянно ссорятся: он ревнив – ничего не напоминает? – но на самом деле это всего лишь хитрая стратегия: оттолкнуть Мими и свести возлюбленную с графом, который купается в роскоши и, самое главное, имеет теплый дом, где она сможет перезимовать и не умереть страшной смертью. Потому что Мими – несчастная, больная туберкулезом девушка, которая сражается с кровавым кашлем на фоне ледяной парижской зимы.
После очередной ссоры раскрываются истинные мотивы, но их любовь все еще сильна. И тут звучит самый нелепый стих итальянской мелодрамы: Ci lascerem alla stagion dei fior [13]. Да как же так? Зимой ты чахнешь на этом убогом чердаке, в голоде и холоде, а с наступлением тепла уходишь к графу? Так уезжай сейчас – быть может, ты поправишься и вернешься к своему Рудольфу, когда расцветут цветы. И в самом деле, когда Мими вернулась, было уже слишком поздно: она скончалась в муках.
