– Эй, ну нет, черт возьми, ты уже проспойлерила мне всю «Богему»! – возмутился Сэмюэл, закатив глаза.
Я бросила на него негодующий взгляд.
– Тогда сравнение с Рудольфо тоже не годится, извини, – согласился Сэмюэл, который тем временем мудро приступил к приготовлению ужина. Никогда не знаешь: может, Малу решит выйти из комнаты.
– В конце концов, как видишь, страдание в чистом виде и без всяких параллелей производит куда более сильное впечатление.
На запах пассерованного лука откликнулся только Майкрофт – и то лишь ради пит-стопа у миски и лотка, после чего немедленно вернулся к хозяйке. Я последовала за ним, стараясь двигаться так же бесшумно, но, едва приблизилась к двери, услышала нечто вроде рычания.
– Спасибо, я не голодна.
– Ну, а ты поешь хоть что-нибудь? – заботливо спросил Сэмюэл у Кобе. Его манеры напомнили мне тетю Глорию, но я быстро отогнала это воспоминание.
Молодой скорбящий пианист поднялся, бросил на него горестный взгляд и произнес:
– Как ты можешь думать о еде, когда я так страдать? – И величаво удалился в свою комнату.
Ужин получился неожиданно романтичным, но утверждать, что меня это порадовало, было бы ложью. Мы ели молча, вслушиваясь в каждый шорох. Кобе и Аюми, безусловно, помирятся. Но что, черт возьми, случилось с Малу?
И день настал
Похоже, это признак высокого интеллекта. По крайней мере, так однажды сказал один мой приятель, который разделяет со мной эту особенность, – и доверие его словам льстит моему самолюбию. Так говорят о тех, кому снятся книги.
Не знаю, случалось ли такое с вами, но со мной это происходит довольно часто: во сне я достаю книгу или газету и читаю отрывок, которого никогда раньше не видела, – чаще всего на самые невероятные темы. Мозг придумывает их на ходу и представляет в печатном виде. По мнению ученых и моего друга, это требует огромных затрат энергии.
И день настал. Величаво, торжественно и неотвратимо – как наступает ночь.
Таким было начало чего-то неизвестного – округлого и точного, словно изгиб на горной дороге. Мысль эта витала у меня в голове, когда я проснулась и, потянувшись, выбралась из постели. Были слышны лишь звуки улицы: мопеды, гудки проезжающих машин и смех двух женщин, приветствующих друг друга с немыслимым для восьми утра энтузиазмом. В доме же царила абсолютная тишина. День настал.
Я зашла на кухню – там царил полный порядок, словно все ушли ни свет ни заря либо еще спали. На донышке кофеварки осталось немного теплого кофе. «Значит, они ушли совсем недавно, – подумала я, – применяя метод абдуктивной [14] логики, которому меня научила Малу». (Ладно, это была совсем простая задача.)
Пока я допивала остатки кофе, Майкрофт вышел из комнаты своей любимой человеческой подруги и мявкнул мне прямо в лицо, выражая свое полное разочарование.
– Доброе утро, милый. Похоже, нас с утра пораньше уже бросили на произвол судьбы. Ты проголодался? Я тоже. Давай посмотрим, что я могу тебе предложить, – сказала я, перебирая упаковки с кормом в кладовой. – Треска… тунец… Куриная печень подойдет?
– Мр-мр-мр.
– Пусть будет печень. А я, если не возражаешь, возьму что-нибудь другое.
Я высыпала пакетик в миску, и кот с жадностью принялся за еду. Стараясь не перепутать – не люблю куриную печенку по утрам, – я отрезала кусок от остатков рождественского кекса и макнула его в чашку с холодным молоком.
«Нам следовало бы сходить за продуктами, – подумала я. – Потом… может быть, наверное», – добавила про себя, продолжая жевать. Затем собрала со стола крошки. Проглотив несколько кусочков (он никогда не ест все сразу, это слишком вульгарно), Майкрофт поднял голову и вернулся в комнату Малу.
Странно. Когда мы по утрам остаемся одни – то есть практически всегда, – он составляет мне компанию: следует за мной в ванную, ждет возле душа, пытается убить, наступая на провод фена. Короче говоря, держится рядом с единственным присутствующим человеком, а как только я приступаю к работе, засыпает рядом. Если же он пошел к Малу, возможно, это означает, что…
– Малу, ты дома? – спросила я, последовав за котом, и повторила, заходя в ее комнату: – Малу?
Величаво, торжественно и неотвратимо – как наступает ночь.
Жалюзи были опущены, и все вокруг окутывал плотный полумрак, белесый свет лишь смутно обозначал размытые очертания предметов. Воздух был густым от едкого запаха дыма.
Я распахнула окно и только тогда услышала за спиной хрипящие звуки:
– Я здесь!
– Эй! Ты меня до смерти напугала! Может, наконец, объяснишься? – вскрикнула я, прижав ладонь к груди и чувствуя, как сердце уходит куда-то в пятки.
– Прости, – прошептала Малу. Хриплое дыхание доносилось из-под одеяла.
– Вылезай оттуда… Ну же. Расскажешь, что случилось?
Я откинула одеяло. То, что предстало перед глазами, меня совершенно не обрадовало.
– На ней был спортивный костюм? Что ты, блин, несешь?
– Да, любовь моя… именно спортивный костюм.
– Я даже не знал, что у нее вообще имеется такая вещь.
– Я тоже.
– И какой он был?
– В каком смысле?
– Я пытаюсь… не могу представить Малу в спортивном костюме, – пробормотал Сэмюэл.
– Ну… я не знаю, что-то вроде ужасного голубого флиса.
– Это, конечно, не синель, но от этого не легче. Спортивный костюм… какое убожество.
– Давай, пожалуйста, хоть на минутку отвлечемся от костюма, ладно?
Небольшое отступление: Малу разработала устав спортивного костюма, состоящий всего из четырех четких пунктов.
Спортивный костюм – предмет спортивной одежды. Любое его использование не по назначению нарушает нормы приличного поведения.
Синель и ацетат – легко воспламеняемые материалы и, следовательно, орудия дьявола.
Исключения из первого пункта допускаются для женщин на поздних сроках беременности, кормящих матерей и людей с тяжелыми или инвалидизирующими заболеваниями, временными или постоянными.
Во всех остальных случаях спортивный костюм – это абсолютное зло.
– И что теперь делать? – спросила я Сэмюэля по телефону, когда час спустя все-таки отправилась за покупками.
– Не знаю, но все это очень серьезно.
– Может, я и сама надела бы спортивный костюм, если… Нет, не надела бы. Ситуация тревожная, хоть и небезнадежная.
– Она сказала тебе, что случилось?
– Так что все-таки произошло? – спросила я.
– Сделаешь мне кофе? Хотя нет – просто горячего молока, с капелькой кофе. И если можно, с пенкой… – Она шмыгнула носом. – Какао у нас есть?
– М-м-м… кажется, да.
– Тогда и немного какао, пожалуйста.
– Синьорина, сейчас открою буфет – и посмотрим, – сдалась я и, распахнув окна настежь, добавила: – Пойдем на кухню, там и говорить удобнее. А то здесь воняет, как в пепельнице…
Кобе – с разбитым сердцем, Малу – укутанная в свой голубой костюм (боже, какое позорище!), жаждущая теплого молока. Пока я разогревала напиток, меня накрыло воспоминание о том, как когда-то и я переступила порог этой квартиры – с разбитым сердцем, нулевой самооценкой и хроническим недосыпом. Дом и его обитатели вернули меня к жизни – кофе, легкая болтовня, улыбки, объятия, мяуканье и множество других маленьких чудес сделали свое дело. Похоже, настала моя очередь действовать, и я не собираюсь отступать. Но первым делом – чашка молока с нежной кофейной пенкой.
– С чего же начать? – пробормотала подруга, дуя на горячее молоко.
– С самого начала, – осторожно предложила я.
Кот легким прыжком устроился у нее на коленях.
– Хорошо… Через месяц у меня защита диссертации.
