Накануне вечером он говорил очень мало и принялся за еду в задумчивом молчании.
– Вы вчера были необычайно молчаливы, сэр Эдвард, – заметила я. – У меня сложилось впечатление, что вы не одобряете наших намерений.
Он поднял взгляд, нахмурившись.
– У меня множество сомнений, миссис Эмерсон. Не могу поверить, что одна из этих женщин осмелилась бы связаться с вами или написать вам. То, что сказала им мисс Форт, должно быть, уже известно большинству жителей Луксора. Изобретательный враг мог бы воспользоваться этим, чтобы заманить вас в ловушку.
– Мы всё это обсудили вчера вечером, – напомнила я ему. – И пришли к выводу, что нужно рискнуть.
– Тогда мне бесполезно пытаться вас разубедить.
– Бесполезно, – согласилась Нефрет.
Он склонил голову в молчаливом согласии, но, когда мы садились на лошадей, я заметила, что он что-то нащупывает в кармане. Пистолет? Я очень надеялась, что так. Я и сама вооружилась «до зубов», как язвительно заметил Эмерсон: маленький пистолет в одном кармане, нож — в другом, зонтик — в руке. Пояс я оставила дома, но бóльшую часть полезных вещей разложила по другим карманам. Никогда не знаешь, когда понадобится глоток бренди или возникнет необходимость зажечь свет.
Когда мы сошли на пристань Луксора, первые слабые отблески рассвета очертили восточные горы. Мы были не единственными, кто встал рано; освещённые окна отелей свидетельствовали о том, что туристы уже проснулись и одеваются, а тени в длинных галабеях двигались по улице, направляясь на работу или на молитву. Мы успели вовремя, ведь цель была уже совсем близко.
– Подождите, – вдруг сказал Рамзес.
– Почему? Что? – воскликнула я, поднимая зонтик и бросая подозрительные взгляды по сторонам.
– Подождите, пока не станет достаточно светло, чтобы увидеть, куда мы идём, – уточнил Рамзес. – Чёрт возьми, даже днём тут довольно опасно.
Ещё через десять минут Эмерсон решил, что можно смело продолжать путь. Хотя в Луксоре проживало меньше двенадцати тысяч человек, в нём находилось восемь или девять мечетей, ни одна из которых не выделялась особой древностью или архитектурными изысками. Мечеть шейха эль-Гибри находилась менее чем в полумиле от берега реки. Улица, на которой она находилась, представляла собой всего лишь просёлочную дорогу, немощёную и пыльную. Мы ещё не добрались до неё, когда в чистом утреннем воздухе раздался первый призыв к молитве. Муэдзины – индивидуалисты, определяющие точный момент восхода солнца по собственным представлениям. Этот самый ранний призыв донёсся из одной из мечетей, расположенных южнее, но Нефрет ускорила шаг, и только Эмерсон, крепко державший её за руку, удержал девушку от того, чтобы обогнать мальчиков. Окружили её надёжно, поскольку мы с сэром Эдвардом замыкали шествие, но я сомневалась, что она долго будет мириться с таким положением вещей.
Мечеть стояла чуть в стороне от дороги. Сквозь открытую арку входа был виден двор с фонтаном. В прилегающем здании с купольной крышей предположительно находилась гробница святого, в честь которого мечеть была названа. С минарета к хору присоединился голос муэдзина – баритон, надтреснутый от старости.
На улице было много людей, идущих пешком, едущих на ослах или управляющих повозками, нагруженными продуктами. Женщина, балансирующая с вязанкой тростника на голове, с любопытством посмотрела на нас, проходя мимо. Мы, конечно, привлекали внимание; сюда редко заходили туристы.
– Я иду во двор, – тихо сказала Нефрет. – Она не подойдёт ко мне здесь, на дороге.
– Не лучшая идея, – возразил Рамзес. – Внутри она будет ещё более заметна. Женщинам не рекомендуется молиться публично. Вы все идите к гробнице. Мы подождём здесь.
– Мы? Проклятье, Рамзес, ты согласился...
– Я солгал, – холодно отрезал Рамзес. – Мы не можем рисковать, вокруг слишком много людей. Она видела меня и Давида с тобой, и если её намерения честны, она не ожидает, что ты будешь одна.
Мы прождали ещё четверть часа, пока не затихли последние медлительные ноты призыва к молитве, и красный шар солнца не поднялся над восточными горами. Эмерсон начал беспокоиться. Мы вернулись к детям, которые — стоит ли удивляться — спорили.
– Ты уверен, что здесь — то самое место? – спросила Нефрет.
– Нет, – Рамзес беспокойно оглядывался по сторонам. – Почерк ужасный, и существуют две мечети с одинаковыми названиями. Я бы посмотрел ещё раз, если бы проклятый кот не разорвал бумагу в клочья.
– Она не придёт, – заключил Эмерсон. – Или она никогда не собиралась приходить. Или...
– Или сэр Эдвард был прав, – подхватила я, взглянув на упомянутого джентльмена, который не ответил. Как и Рамзес, он наблюдал за прохожими. – Это была ловушка, и она не сработала. Они не осмелились напасть на нас всех.
По настоянию Нефрет мы заехали в другую мечеть – мечеть шейха эль-Граиба – по пути обратно к набережной. Она находилась в более многолюдном районе, ближе к Луксорскому храму. К этому времени улица, как обычно, заполнилась людьми, но в самой мечети было тихо – утренние молитвы уже закончились. Нефрет, по крайней мере, не теряла надежды получить послание; она медленно шла вдоль фасада здания, оглядываясь по сторонам; но именно Рамзес, следовавший за ней по пятам, заметил небольшой предмет, лежавший в пыли.
Это был тонкий золотой диск с небольшим отверстием – украшение, похожее на те, что висят в ушах и на головных уборах египетских женщин.
-10-
Что значил этот маленький золотой диск? Скорее всего, ничего. Такие украшения были обычным явлением, и даже если он принадлежал женщине, которая нам написала, то мог попросту незаметно выпасть из какого-нибудь украшения. Нефрет настаивала, что его оставили намеренно, как знак того, что девушка пришла на встречу, но не смогла задержаться. Я посчитала это маловероятным. Женщина, безусловно, знала, что такой предмет не стал бы долго валяться в пыли. Бедного крестьянина этот кусочек золота обеспечил бы едой на несколько дней.
Что касается меня – облегчение взяло верх над разочарованием, и, полагаю, большинство остальных чувствовали то же самое. То, на что мы надеялись, не произошло, но не произошло и то, чего мы боялись. Глядя на удручённое лицо Нефрет, решительно сжимавшей челюсти, я решила, что лучше ещё раз побеседовать с ней. Никто не восхищался её мужеством и состраданием больше, чем я, но с её стороны было бы безумием снова соваться в дом с дурной репутацией.
Возвращаясь к реке, мы прошли мимо телеграфа, но я и не подумала останавливаться. Мы не могли так скоро ожидать вестей от Уолтера, да и сам Эмерсон возражал бы против дальнейших задержек. Он уже потерял несколько часов на, как выражался с явным удовольствием, погоню за химерами, и сожалел о каждой минуте, проведённой вдали от работы.
Сама работа оказалась гораздо сложнее, чем он ожидал. Обломки, заполнившие первую камеру, состояли из сотен разных мелочей: фрагментов керамики и алебастровых сосудов, бусин всех видов, обломков дерева и человеческих останков – мумифицированных, если точно. По скрупулёзным стандартам Эмерсона каждый обрывок полагается сохранять и задокументировать. Будучи учёным, преданным своему делу, он не позволял себе отвлекаться и (к моему облегчению) даже не послал никого шпионить за беднягой Недом Айртоном.
Ближе к вечеру я предложила Эмерсону вернуться домой.
– Нам уже должно прийти сообщение от Уолтера. Я попросила его прислать телеграмму как можно скорее.
Эмерсон выглядел озадаченным. Он был настолько увлечён археологическими вопросами, что ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, о чём я говорю.
– Не понимаю, почему ты так волнуешься, Пибоди. Либо Уолтер отправил телеграмму, либо нет. Что, по-твоему, я должен сделать?
– Пошли кого-нибудь на телеграф. Сам знаешь, какие медлительные там сотрудники, телеграммы иногда лежат на столе по несколько дней.
