Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Фримен Ричард Остин

Мистер Отвей мрачно покачал головой.

– Вы идеалистка, Хелен, и заблуждаетесь. Вам совершенно не обязательно работать, чтобы обеспечить себя. Вы замужняя женщина и должны получать содержание, я готов содержать вас и буду этому рад. Но сейчас не стану настаивать. Если вам понадобятся деньги, вы знаете, где их получить – не качестве услуги, а по праву. Теперь есть еще один вопрос, о котором я хотел бы поговорить с вами. В документе о раздельном проживании ничего не сказано о наших отношениях, кроме самого необходимого. Я не ставил условием, чтобы вы сообщали мне о своем местопребывании, но сейчас прошу вас, если вы покинете Мейдстоун, сообщить мне свой адрес и позволить поддерживать с вами связь. Это разумная просьба, Хелен, и я уверен, что вы согласитесь с ней без колебаний.

Однако какое-то время я сомневалась. По правде сказать, мне совсем не хотелось соглашаться! Я мечтала раз и навсегда вычеркнуть мистера Отвея из моей жизни и начать все заново. Тем не менее просьба действительно была разумной и грозила стать требованием, так что в итоге, пусть и с большой неохотой, пришлось уступить.

– Спасибо, Хелен, – сказал мистер Отвей, протягивая мне руку. – Больше я сейчас не буду вас беспокоить. Мы понимаем, что я не буду терять вас из виду, и, если вам понадобится помощь, финансовая или иная, вы дадите мне знать. И могу ли я рассчитывать, что на расследовании вы не будете говорить ничего, кроме самого необходимого?

Я обещала ему это и, холодно пожав руку, проводила и выпустила из дома.

Когда я стояла в двери, глядя, как он идет тяжелой слоновьей походкой, в калитке появился человек и, подойдя ко мне с почтительным и неловким видом, снял шляпу и протянул маленький синий конверт, на котором было написано «Миссис Льюис Отвей». Я взяла послание. Закрыв дверь и вернувшись в кабинет, раскрыла конверт и нашла в нем листок белой бумаги; как я и ожидала, это оказался вызов на расследование. Я прочла безапелляционные фразы, положила листок на стол и поднялась к себе, чтобы остаться одной и подумать о предстоящем.

Но мысли, упорядоченные, полезные, не шли на ум. Все вокруг меня говорило скорее о жизни, так трагически оборвавшейся, чем о пустом и неопределенном будущем, которое мне предстояло. Открытая книга на подставке для чтения, торопливые строки в записной книжке, оставшиеся без ответа письма и стопка незаконченных рисунков на столе – все словно просило меня подхватить брошенную нить, поставить незавершенное прошлое перед незащищенным будущим. Я беспокойно спустилась в мастерскую, где на верстаке все еще стояло ведерко для угля – немое, но красноречивое напоминание о последнем вечере, – и снова остро ощутила одиночество и опустошение. И весь остаток дня я бродила по дому, как потерявший покой призрак; на меня с жалостью, смешанной со страхом, смотрели служанки; я не плакала и была внешне спокойна, но в глубине души разрывалась от горя и утраты, и эти ощущения с каждым моментом словно усиливались.

И однако, когда в тишине ночи наконец пришли слезы, и мое горе, больше не безмолвное, выразилось во всхлипываниях и болезненных стонах, за огромной утратой и опустошением таились мир, отдых и отсрочка.

Глава 9. Свидетельство и совет

Те, кто склонен презрительно отзываться о сюжетах современных романистов, должно быть, не замечают упорядоченности событий в реальной жизни. Ведь жизненно важные обстоятельства при внимательном рассмотрении оказываются цепочкой тесно связанных причин и следствий, подобно хитросплетениям в рассказах писателей.

Эти размышления подсказаны мне угнетающим опытом расследования обстоятельств смерти моего отца. Я в то время отчетливо поняла, что если бы не роковые слова, так катастрофически подслушанные мной, и если бы не мои необдуманные, хотя и делавшиеся с добрыми намерениями попытки предотвратить надвигающуюся катастрофу, ничего бы не случилось. Но я никак не сознавала – да и как я тогда могла понять? – что этот день горя, день стыда и унижения был не только урожаем непоправимого прошлого, но и временем посева еще более знаменательного будущего.

Подходя к школе, в которой будет происходить расследование, я увидела мистера Отвея, он расхаживал по маленькому двору. Он был бледен и изможден, и, хотя сохранял свои обычные спокойные и неловкие манеры, нетрудно оказалось заметить, что он в состоянии нервного возбуждения и сдерживаемой тревоги.

Очевидно, он ждал меня и, как только я вошла в ворота, сразу направился ко мне.

– Я подумал, будет лучше, если мы зайдем вместе, Хелен, – сказал он, после того как мы поздоровались. – Они знают, что мы женаты, но не подозревают о… нашем временном договоре. И, вероятно, будет разумно… никак не упоминать… о временном изменении… нашей предварительной договоренности.

Он виновато посмотрел на меня, и я кивнула. Сегодня предстоит выставить на свет дня много неприятных подробностей без этой отвратительной добавки. К тому же любое упоминание договора о разъезде вызовет расспросы, которых мы оба хотим избежать, как было очевидно мистеру Отвею, потому что, когда мы подошли к входу в школу, он хриплым шепотом продолжил:

– И я уверен, вы верно выполните свою часть договора, Хелен.

– Несомненно, выполню, – ответила я. – Но не забудьте, что наш договор не предусматривает ложных показаний. Я буду говорить как можно меньше, но если мне зададут прямой вопрос, я обязана буду ответить на него и ответить правдиво.

– Конечно, – согласился он, – но часто бывает возможно отвратить неприятные вопросы, которые могут вести к другим, еще более неприятным.

– Можете быть уверены, – сказала я, – что я выполню свою часть договора и буквально, и по существу.

Это уверение как будто удовлетворило его, мы медленно пошли к двери школы. Пока мы разговаривали, группа людей – коронер и присяжные – прошли мимо нас и вошли в школу, и, когда мы минуту спустя последовали за ними, все уже сидели на местах. Расследование должно было вот-вот начаться. Мы заняли два указанных нам стула рядом с двумя свидетелями-медиками, и, посмотрев на суд, я увидела около коронера мистера Джексона; возле него сидел джентльмен, лицо которого показалось мне знакомым, но я не могла вспомнить его имени. Смутное воспоминание связывало это спокойное, сильное, интеллигентное лицо с моим отцом и счастливым прошлым, но только к концу расследования мои воспоминания стали четкими.

Отношение коронера и членов жюри – все это были местные жители, и большинство из них мне знакомы – облегчало мою трудную задачу. Все они старались пощадить меня в этом деле, которое коронер назвал «печальным и ужасным несчастьем». Более того, они очень тактично сдерживали свое естественное любопытство по поводу моих отношений с мистером Отвеем. Но, конечно, говорить об этом пришлось, и мне трудно и унизительно было рассказывать о том, что могло показаться простой, отвратительной интригой с сидящим рядом со мной неуклюжим существом.

Мистер Отвей, как единственный человек, присутствовавший при смерти, стал по необходимости первым свидетелем. Это был очень нервный и неуверенный свидетель, и ему повезло, что суд оказался таким сочувственным. Когда он, запинаясь, давал показания, я снова и снова замечала, как внимательные серые глаза необычного джентльмена останавливаются на нем, но не с обычным недоверием, а с очень сосредоточенным вниманием.

– Правильно ли мы понимаем, – спросил коронер, – что мистер Вардон был очень сердит и возбужден, когда пришел в ваш дом?

– Да, очень сердит.

– Вы знаете, почему он был сердит и возбужден?

Да, свидетель знал. И он начал рассказывать хрипло и неуверенно об обстоятельствах нашего тайного брака, и во время его рассказа присяжные не раз посматривали на меня с едва скрываемым изумлением; я чувствовала, как от этого унижения горит мое лицо.

– Была ли причина для такой секретности? – спросил коронер.

– Да. Покойный отказал мне в руке дочери.

– Но в случае с взрослым человеком вряд ли это причина для тайного брака. Он мог помешать заключению брака?