Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Фримен Ричард Остин

– Клянусь, я к нему не притрагивался! – продолжал он, задыхаясь. – Даю слово! Вам известно: я невиновен. Вы это говорите, только чтобы помучить меня. Вы сами не верите в собственные слова. Я же вижу!

– То, во что я верю, имеет очень мало значения, мистер Отвей, – холодно ответила я. – Решение зависит не от меня. На основании фактов вас будут судить другие.

Ответ последовал не сразу. Казалось, бедняга парализован ужасом: человек сидел, тяжело дыша и глядя на меня так, будто ожидал немедленной расправы. Наконец раздался хриплый, неотчетливый голос.

– Хелен, чего вы хотите от меня?

– Я требую расторжения брака, – ответила я.

– Но я уже объяснил: это неосуществимо. Его нельзя аннулировать в обычном смысле. Будьте разумны, Хелен. Давайте поговорим и попробуем договориться.

– О чем именно? – спросила я.

– Послушайте, – убедительно заговорил он, – я хотел бы удовлетворить ваши желания, насколько дозволяют обстоятельства. Я не безрассуден и понимаю: сейчас вы не хотите жить со мной как супруга. Мы не можем признать брак недействительным, но можем договориться о разъезде – временном, без ущерба для будущего, по взаимному согласию. Как вам такое предложение?

– Если аннулирование невозможно, раздельное проживание станет выходом. Правильно ли я понимаю, что вы согласны на подобный шаг?

– Да, – ответил он, – я согласен на врененный разъезд при соблюдении некоторых условий, как вы понимаете.

– Каковы ваши условия? – спросила я.

Он раз или два кашлянул, словно подбирая слова. Потом, не глядя мне в глаза, неуверенно начал, подобострастно, но пытаясь говорить убедительно:

– Точные обстоятельства прискорбной кончины вашего отца известны только вам и мне, больше никому. Как я вам сказал – и я убежден, что вы мне верите, – его убил сердечный приступ, когда мы боролись за обладание тростью. Смерть была вызвана возбуждением и яростным напряжением. Возможно, какое-то отношение имеет удар головой о край каминной полки, потому что почти сразу после этого ваш отец потерял сознание. Он отпустил трость и упал, оставив ее у меня в руках. С моей стороны не было никакого насилия. Я ни разу его не ударил и вообще не совершил ничего, способного повлечь за собой смерть. Это истинная правда, Хелен, и я убежден: вы мне верите, вопреки своим словам.

– У меня есть лишь ваше заверение в собственной невиновности, – сказала я.

– Совершенно верно, – согласился собеседник. – Но в глубине души вы мне доверяете. Вам известно состояние здоровья вашего отца, вы знаете – временами он впадал в неистовство. Поэтому вы не сомневаетесь в моих словах. Но другие, лишенные ваших знаний, могут не поверить.

– Я не говорила о доверии к вам, – вставила я. – Однако оставим эту тему. Продолжайте, пожалуйста.

Он помолчал, вытер лицо носовым платком и снова заговорил.

– По вашим словам, войдя в комнату, вы застали меня над телом вашего отца с оружием в руке.

– Да, я подтверждаю это.

– Я знаю, Хелен. Вы увидели у меня в руках тяжелую трость. Все так. Но… дело значительно упростилось бы, если бы данное обстоятельство… осталось для всех остальных тайной.

– Вы хотите, – сказала я, – чтобы я утаила, что видела вас стоящим над телом моего отца с тяжелой тростью в руке?

– Я бы не стал употреблять слово «утаила», Хелен, – ответил он, снова проводя платком по осунувшемуся лицу. – Я только прошу вас воздержаться… в интересах правосудия… и простой человечности… от упоминания некоторых фактов, допускающих неверное истолкование и способных привести к ложным выводам. Моя просьба вполне разумна. Несомненно, вы вините меня, считаете виновником трагедии… и я признаю: в определенном смысле так оно и есть. Но вы не должны быть мстительной, Хелен, или несправедливой. Вы не хотите моего появления на скамье подсудимых, а то и осуждения – подумайте о последствиях, Хелен. Меня могут признать виновным, хотя я чист перед Богом! Боже мой! Подобный исход ужасен! Вы же не желаете столь страшной судебной ошибки, которая тяжким грузом ляжет на вашу совесть.

– Моя совесть останется чиста, – холодно ответила я. – Не я выношу вердикт. К тому же в подтверждение вашей невиновности есть лишь ваши слова. Вы сказали их мне и сможете повторить другим, а уж они решат, верить вам или нет.

Мистер Отвей стиснул руки и с умоляющим жестом наклонился ко мне.

– Хелен! – воскликнул он. – Не будьте такой жестокой, такой холодной! Неужели у вас нет ко мне жалости? Подумайте о моем ужасном положении! Я не виноват, но обстоятельства против меня. И все сейчас в ваших руках. Вы не присутствовали, когда… когда это случилось. Вы должны только подтвердить мои показания, не добавляя ничего от себя, – тогда никакой судебной ошибки не будет. Я не прошу вас лгать. Я лишь прошу умолчать о мелких, не имеющих значения для расследования подробностях. Согласитесь на это, Хелен, и я обещаю исполнить любые ваши пожелания… по крайней мере на время.

Я ответила не сразу. Мистер Отвей был совершенно прав в одном отношении: я не считала собеседника убийцей своего отца. Думаю, подобная мысль мелькнула лишь на мгновение в ужасный момент открытия. Тревожный облик родителя, когда тот шел по дорожке с диким взглядом и необычным пятнистым лицом, заставил меня опасаться катастрофы. И когда беда разразилась почти немедленно, сознание закономерно зацепилось за очевидную версию, не ища иных, внезапных причин. Более того, рассказ мистера Отвея о трагедии звучал вполне убедительно и совпадал с известными мне фактами, в то время как гипотеза о совершенном им преступлении казалась крайне маловероятной.

Не нужно, однако, считать, будто в моем нынешнем состоянии я обдумывала проблему сознательно и методично. Тем не менее подсознательно и, возможно, смутно мозг не прекращал работать, беспрестанно выстраивая цепочку выводов. Все они сводились к одному: рассказ мистера Отвея о происшедшем – чистая правда. И все же в тот миг я не была готова признать его правоту; хотелось лишь избавиться от этого человека и остаться наедине со своим горем.

– Не могу вам сейчас ответить, мистер Отвей, – сказала я. – Я не в состоянии что-нибудь обсуждать. Хочу вернуться домой и молчать.

Он согласился с удивительной готовностью, несомненно, приободрившись моим отказом от обвинений.

– Конечно, идите, – произнес он. – Для вас это был ужасный шок. Идите домой и побудьте одна. В течение дня я узнаю от доктора Бери, что намерен предпринять коронер, и немедленно позвоню вам. И принесу вам проект соглашения, чтобы вы его прочли. Чем скорее мы договоримся, тем лучше. И, Хелен, позвольте еще раз попросить вас никому не говорить о… о том, что может осложнить наше положение. Вы понимаете, о чем я говорю.

Я устало кивнула и направилась к выходу. Надевать верхнюю одежду не пришлось, поэтому в долгих сборах не было нужды. Мистер Отвей открыл передо мной дверь, и я оказалась в коридоре. Однако прежде чем покинуть дом, я заглянула в темную гостиную: приподняв покрывало, поцеловала отца в уже ставшую холодной щеку.

– Прощай, дорогой, прощай! – прошептала я. Чувствуя, как слезы текут по лицу, снова поцеловала папу, опустила покрывало и выбежала из комнаты. Мистер Отвей ждал меня в коридоре, он выпустил меня из дома и робко предложил руку, но я быстро прошла мимо него, бегом спустилась по ступенькам и побежала к калитке, которая привела меня к катастрофе и смерти отца.

Глава 8. «Кого соединил Господь…»

Состояние человеческой психики в непредвиденных обстоятельствах порой поражает нас самих. Возвращаясь домой от мистера Отвея, я невольно поражалась собственному самообладанию. Худшее случилось. Беда, которой я так опасалась и ради предотвращения которой принесла огромную жертву, стала реальностью, и все же внутри царило относительное спокойствие. Сердце ныло – никогда прежде мне не доводилось испытывать подобного горя. Я остро ощущала непоправимую потерю, полное одиночество и опустошение, но под тяжестью этих эмоций таился некий не поддающийся определению мир.