Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Фримен Ричард Остин

– Не обращая внимания на мой уход, – сказал он. – Время, прилив и хозяева магазинов никого не ждут.

Он пошел к двери, но, подойдя к ней, остановился, затем вернулся к моему стулу.

– Не жди меня, – предупредил он. – Я могу прийти поздно. Лучше скажу «спокойной ночи» сейчас. – Он взял мою голову в руки и, глядя мне в глаза, произнес: – Моя дорогая маленькая Джим, лучший и самый верный из всех подмастерьев.

Он нежно поцеловал меня и провел рукой по волосам.

– Спокойной ночи, милая, – сказал отец. – Не читай допоздна, ложись рано, как разумная девочка, и прости мое вялое обращение к поэзии.

Он повернулся, быстро прошагал к двери и помахал мне рукой. Я слышала, как он прошел в свой кабинет, и сидела неподвижно, продолжая прислушиваться. Немного погодя он вышел, тихо прошел по коридору; наступила короткая пауза, и закрылась входная дверь.

Он ушел.

«Едва хлопнула входная дверь, я вскочила – ледяная тревога нахлынула с новой силой. Куда он направился? Для отца совершенно немыслимо покидать дом в такой час. Что вынудило его уйти именно сегодня? И что за срочная покупка, ради которой нельзя было дождаться утра?

Почему он так нежно пожелал мне спокойной ночи? Глупый вопрос: он любящий отец и никогда не таил своей привязанности. Но в тот вечер нервы были обнажены, меня преследовали безымянные страхи, придававшие зловещий смысл каждой мелочи. По мере того как оцепенение сковывало сердце, во мне крепло решение, принявшее наконец окончательную форму.

Я должна это сделать. Противно, невыносимо, но это единственная альтернатива иному – тому, что было безымянным и немыслимым.

Неужели слишком поздно? Эта мысль, словно удар молота, отозвалась в груди. Я выбежала из комнаты и, гонимая предчувствием беды, бросилась наверх. Дрожащими руками выхватила из шкафа шляпу и плащ, на ходу надевая их на лестнице. У столовой я бросила пару слов служанке, схватила перчатки и, распахнув дверь, шагнула в ночную тьму».

Глава 3. Договор

Я быстро шла по пригородным дорогам. Смятение и чувство беспомощности постепенно отступали, вытесняемые необходимостью действовать. Мысли прояснились; я поймала себя на том, что на удивление методично обдумываю каждый предстоящий шаг. Дом мистера Отвея находился примерно в миле от нашего – чуть дальше от города, но у самой оживленной дороги. Мои ноги, казалось, сами несли меня, и это расстояние я преодолела в мгновение ока. И хотя путь был недолог, а по пятам за мной следовал призрак ужаса, я сумела собраться с духом. К тому моменту, когда свернула на подъездную аллею, ко мне вернулось самообладание, хотя я все еще дрожала от страха при мысли о том, что прямо сейчас может происходить в другом месте.

Дверь открыла маленькая хрупкая женщина лет пятидесяти. Она совсем не походила на обычную горничную и с первого взгляда вызвала у меня неприязнь. Женщина стояла, чуть отвернув лицо и глядя на меня искоса.

– Что вам угодно? – спросила она с легким шотландским акцентом.

– Я хотела бы видеть мистера Отвея, если он дома, – ответила я.

– Проходите. Назовите ваше имя, и я доложу ему.

Она впустила меня в маленькую прихожую, откуда можно было пройти в коридор; здесь я назвала свое имя, и она оставила меня. Меньше чем через минуту вошел мистер Отвей и, старательно закрыв дверь, серьезно пожал мне руку и предложил стул.

– Весьма неожиданное удовольствие, мисс Вардон, – прищурился он. – Как ни странно, но я думал о вас. Только сегодня я был у вашего отца.

– Знаю, – ответила я. – Именно поэтому и пришла.

– В таком случае, – предположил мистер Отвей, – ваш отец пересказал вам наш не слишком приятный разговор?

– Нет, – покачала головой я. – Мы об этом не говорили, и он не знает, что я пришла сюда. Дело в том, что я слышала часть вашего разговора и хочу узнать все остальное.

– Ха! Действительно! – Он посмотрел на меня – удивленно и подозрительно – и добавил: – Возможно, мисс Вардон, будет лучше, если вы расскажете мне, что услышали.

– Нет смысла рассказывать вам все подробности, но из услышанного я поняла, что мой отец может быть подвергнут уголовному преследованию.

– Да, – ответил мистер Отвей, – к несчастью, к большому несчастью, это именно так.

– Иск будет предъявлен вами, и в ваших силах отозвать его, когда захотите?

– Я бы так не сформулировал, мисс Вардон. Это вряд ли справедливо описывает положение. Вы совсем ничего не знаете об обстоятельствах? Отец говорил вам что-нибудь о сем неприятном деле?

– На эту тему он не сказал мне ни слова, и он не знает, что мне об этом хоть немного известно.

– Хм, – задумчиво произнес мистер Отвей. – Да. Хорошо, мисс Вардон, если вы действительно хотите поговорить со мной, возможно, мне стоит объяснить вам, как на самом деле обстоят дела, хотя лучше бы, конечно, это сделал ваш отец.

– Думаю, лучше вам рассказать мне, если не возражаете, – ответила я.

– Хорошо, мисс Вардон, – согласился он. – Положение таково. Некая сумма – а именно пять тысяч фунтов – передана вашему отцу доверенными лицами, распоряжающимися неким состоянием, чтобы она была инвестирована в интересах доверителей. Правила распоряжения средствами четко определены, но мы в это можем не вдаваться. Однако ваш отец, вместо того чтобы распорядиться средствами так, как указано, передал всю сумму взаймы своему другу, у которого имелись финансовые затруднения, промышленнику, потерпевшему неожиданную неудачу и стоявшему на пороге банкротства. Не было никакой страховки, не было даже договоренности о возврате займа с процентами. Все проделано неудовлетворительно, с нарушением договоренности с доверителями. По существу ваш отец присвоил эти деньги и распорядился ими по своему усмотрению.

– То есть деньги потеряны? – спросила я.

Мистер Отвей пожал плечами.

– Кто может сказать? Когда-нибудь они могут вернуться, но могут и не вернуться. Но это неважно. Важно то, что сейчас ваш отец должен их отдать и не может.

– И вы собираетесь преследовать его в судебном порядке?

– О, пожалуйста, не формулируйте так, мисс Вардон. Я невольный агент. Мне приказано получить у вашего отца все деньги и распорядиться ими особым образом. Но я не могу их получить, и, когда сообщу об этом, меня настоятельно попросят – меня принудят – начать судебное преследование. У меня не будет выбора. Это не мои деньги.

– Но почему преследование по суду? – спросила я. – Мне кажется, что гражданский иск для возвращения денег был бы достаточен.

Мистер Отвей снова пожал плечами.

– Не вижу особой разницы, – сказал он. – Деньги потеряны. Даже если бы доверенные лица не потребовали судебного разбирательства, есть государственный обвинитель и Объединенное юридическое общество. Судебное преследование неизбежно.

– Предположим, мой отец будет осужден?

– Предполагать не нужно. Он будет осужден. У него нет защиты. Откровенно говоря, я сомневаюсь, что он получит максимальный срок в семь лет. С другой стороны, ваш отец адвокат, а закон совершенно справедливо особенно строг к адвокатам, присваивающим собственность клиентов. Он почти несомненно получит срок.

На это я ничего не ответила. Мне нечего было сказать. Стало совершенно ясно, что все пути спасения закрыты – кроме одного, и, с каждым упущенным мгновением все яснее понимая, к чему ведет этот путь, я не могла заставить себя сделать роковой шаг. Мы какое-то время сидели в молчании, нарушаемом стуком часов, словно в ритме ударов моего сердца.

Я готовилась к усилим, которые предстояло сделать, и почти полусознательно разглядывала своего собеседника. Его внешность не была привлекательной. Громоздкий, неуклюжий и бесформенный, но ни в коем случае не толстый, в его большом размере нет достоинства, в чертах лица нет благородства. Отчетливо восточного стиля, с черными курчавыми волосами, смазанными и причесанными на начинающей лысеть голове. У него большой орлиный нос, широкий рот, полные и мясистые губы и очень черные глаза, под ними мешковатые складки кожи, созданные многочисленными мелкими морщинами. Глядя на него со все большим отвращением, я сравнивала его с гигантским пауком и неожиданно поняла – возможно, подсказали тикающие часы, – что проходит время, которое может быть драгоценным. Откладывать дальше – просто глупость. Тем не менее, когда я заговорила, мой голос был таким хриплым, что мне пришлось остановиться и начать снова.