Допрос, сука, был только началом.
Глава 15. Гребаный допрос
Быть подозреваемой в терроризме – худший опыт в моей жизни. Ноль из десяти на Yelp [27], верните мои деньги.
Я потеряла счет времени, но упорно делала царапины на кушетке, считая допросы. Их было восемь, и каждый следующий проходил все менее продуктивно и все более жестко. Нет, меня не били, для этого британская полиция была слишком хороша, но в какой-то момент оставаться в роли глупышки-милашки казалось практически невозможным.
Сначала я обещала себе не плакать. Не ломаться. Не показывать слабости. Так гордилась собой во время первого разговора с Лейлой… Что ж, дальше все стало хуже. После четвертого допроса и очередного «кто ваши сообщники?» я разревелась, как школьница. Даже подумала: вот, сейчас из меня вытащат правду, и после этого возвращаться домой не будет смысла.
Но я выдержала. Или, вернее, Лейла так и не задала правильного вопроса, на который я не смогла бы соврать. Черт знает, помогло ли это сохранить мой образ и поддержать стратегию… Но когда я заливала слезами натертые наручниками руки, умоляя отпустить меня домой или хотя бы отправить в обычную камеру, а не клетку, вряд ли была похожа на террористку.
Рядом со мной на полу лежал сэндвич в пакете. Странно, но за все время я ни разу не чувствовала голод. Даже сейчас, когда распласталась на мокрой от слез кушетке и смотрела на него, все равно… ничего. Можно было бы похвастаться еще и тем, что я не спала, но пришлось бы соврать. Два или три раза меня просто выключало, и, когда это произошло впервые, проснувшись, я заметила отсутствие Томпсона: его сменил новый коп. Как выяснилось, его звали Бейтс.
Бейтс продержался не так долго – видимо, потому что у него не было книги, – а еще через время на его месте появился Галтон. Этот сидел с телефоном, залипая в однотипную игру вроде «Три в ряд». Ни один из них со мной не разговаривал.
А потом снова Томпсон, на этот раз с другой книгой. Он нравился мне больше всех, такой спокойный и внушающий доверие… Словно хоть кто-то здесь мог помочь. Слезы опять полились по лицу: я больше не выносила своего заключения.
Единственная, кто не сменился, – Лейла. Ебаная сука приходила раз за разом, всего единожды сменив одежду. Я тогда решила, что первые сутки моего пребывания здесь закончились, но время тянулось и тянулось, слова мы оказались в точке, где на самом деле его не существовало вовсе.
В подвале не было окон. День, ночь – я не знала, где что.
– Томпсон, – позвала я, повернувшись на бок, – подмигни, если они собираются меня убить.
Он поднял на меня взгляд, но снова промолчал.
– Приму за хороший знак, – слабо улыбнулась я. – Хотя иногда кажется, что смерть – не такой уж плохой исход. Все лучше, чем слушать твою бесконечную болтовню.
Истерика, из-за которой слезы текли все сильнее, захватывала позиции в моем сознании. Сколько времени прошло, а меня никто не спасал. Возможно, слова Эрика и Рэя так и остались словами, а я зря их защищала. Что, если моего имени на двери той спальни больше не было? Что, если Эрик с доберманами уже прятались где-нибудь в Бристоле, а Рэй – на севере?
Я запрещала себе верить, что они меня бросили, но с каждым допросом это становилось все более сложной задачей. Но Лейла ведь и добивалась моего отчаяния? Чтобы я перестала верить в своих мужчин и начала рассказывать то, что знала.
– А вас всего трое, да? Томпсон, Бейтс, Галтон. И я четвертая. Боннер. Мы тут вроде феечек Винкс. Или телепузиков.
Вытерев слезы и в очередной раз до боли прокусив пересохшую губу, я перевернулась на спину и пропела сквозь заложенный от рыданий нос:
– Тинки-Винки, Дипси, Ляля, По. Телепузик, телепузик, мы друзья!
Томпсон не пошевелился. Тогда я повторила песню еще раз, втайне надеясь, что если взбешу его достаточно, то он либо убьет меня, либо поможет отсюда сбежать. Просто чтобы я заткнулась.
Когда я пропела это в пятый или шестой раз, дверь, через которую обычно заходила Лейла, снова открылась. Девятый допрос был на подходе. Господи, как же я от них устала…
– А ты все в хорошем настроении, Боннер, – пророкотал Чарльз Уотерби.
От неожиданности я подпрыгнула и села на кушетке, машинально сдвигая колени. Впервые за бесконечные часы мне было не плевать на собственную внешность, и, к своему ужасу, я знала, что выгляжу отвратительно. Волосы спутались, макияж давно уже размазался по всему лицу, а одежда… Честно говоря, от меня начинало пованивать.
– Констебль, проводите подозреваемую в допросную.
О нет, нет, нет! Стоило Чарльзу выйти, я в панике заметалась по кушетке. Если Лейлу еще могла обмануть, то тут… Ничего не выйдет. Нужно сразу сдаваться или… Черт, мне даже нечем было вскрыть себе вены!
– Томпсон, – взмолилась я, – лучше убей меня.
Он не ответил, как обычно, и подошел к решетке, чтобы открыть дверь. Я забилась в угол кушетки, готовая защищаться до конца.
– Я не пойду! Лучше сдохну здесь от голода, но к нему – нет!
Остановившись посреди клетки, Томпсон выглядел немного растерянным. Еще бы – он наверняка привык к тому, что я повинуюсь любому приказу. И в этом смысле мы с ним были в одном положении: я-то привыкла к Лейле!
– Только не к нему!
Томпсон словно переборол свои сомнения и уверенно шагнул ко мне. Стоило взять урок борьбы, а не изучать блокчейн: я даже не заметила, как меня скрутили. Руки оказались плотно прижатыми к спине, голову придерживали за затылок… И в таком унизительном положении меня повели по коридорам.
От самообладания не осталось ни крошки, и даже плакать от страха больше не получалось. Я знала, что следую на последний допрос, после которого поеду либо в тюрьму, либо в крематорий. И от мрачных мыслей в душе становилось ужасно пусто, словно все возможные чувства уже отобрали.
В очередной раз меня усадили на тот же стул. В очередной раз защелкнули наручники. Место напротив пустовало, и Томпсон с сомнением обернулся к двери, будто не решаясь оставить меня одну.
И куда бы я сбежала? Все, что могла, – уронить отяжелевшую голову на скрещенные руки и ждать казни. Хоть это и было бесполезным занятием, мысленно все равно повторила свою легенду. Вряд ли получилось бы ее использовать… Но помнить ее лучше, чем не помнить.
Дверь за моей спиной аккуратно закрылась, и сквозь нее, тихий и глухой, до меня донесся незнакомый голос.
– Сэр, а вы уверены… что она террористка? Не похожа.
Томпсон! Мой милый конвоир, который вдруг, спустя столько времени, произнес хоть что-то. И почему-то именно эти два слова, «не похожа», зажгли во мне надежду. Будто человечность пробилась сквозь прутья клетки и хоть немного, но согрела мою озябшую душу.
В конце концов, я хоть и боялась, но точно не была террористкой. Томпсон прав: не похожая на тех, чьи фотороботы обычно показывают по телевизору, я могла надеяться, что судьба могла оказаться менее суровой ко мне.
Когда Чарльз Уотерби опустился на стул напротив, я уже не так боялась смотреть ему в глаза. Пусть выглядела не той изысканно сексуальной девушкой, какой хотела бы, чтобы он меня запомнил, а во флирте больше не было смысла… Я все равно хороша. Даже опухшая от слез и с гнездом на голове.
– Как дела? – с притворным участием спросил он. – Говорят, ты отказываешься от еды.
– Я не голодна, – собрав все оставшееся достоинство, ответила я. – Мы можем начинать допрос без смол-тока.
– А я подготовился.
Чарльз положил на стол папку, с явным удовольствием открыл ее и достал первый лист бумаги, который через секунду лег передо мной. Ровный столбик поступлений на мой счет, напротив цифр – имена отправителей. Каждый из тех, кто давал мне денег, выделен фиолетовым маркером.
– Итак, Уна Боннер, она же Татьяна, она же Ольга, она же Дарья. Стоило догадаться, когда мы встретились, что ты – настоящая тиндер-аферистка.
Блядь.
