Теперь он точно знает, сколько времени требует каждый отдельный шаг.
Выбрав место по душе, он опускается на песок и плотнее запахивает куртку у горла.
Он думает о тёмной куртке с капюшоном. Из тех, какие здесь носят многие. Тёплой, непромокаемой, сшитой из грубой ткани, за которую легко может что-нибудь зацепиться.
И тут он всё-таки смеётся.
Он велит себе хорошо запомнить это мгновение. Не так уж часто случается, чтобы он смеялся в полном одиночестве — не ради своей роли, а по-настоящему, для самого себя.
ГЛАВА 21
Долгое время Михаэль сидел неподвижно, словно окаменев, и смотрел в столешницу.
Юлии больше всего хотелось вскочить, обойти стол и подойти к нему. Обнять. Утешить.
Но как утешить человека, которого подозревают в зверском убийстве?
Андреас, похоже, чувствовал то же самое. Он теребил ногти и каждые несколько секунд бросал взгляд на Михаэля, явно не зная, как себя вести.
— Странное чувство, — вдруг произнёс Михаэль.
Все взгляды обратились к нему.
— Всё кажется нереальным. Будто это происходит не со мной, а с персонажем какой-то пьесы. Словно я просто играю роль. И, как ни безумно это звучит, я всё ещё надеюсь, что сейчас снова раздастся звонок, Хармсен войдёт, смеясь, и скажет, что всё это — идиотский полицейский розыгрыш.
Только теперь он поднял глаза и посмотрел на каждого из сидевших за столом тем взглядом, какого Юлия у него ещё никогда не видела. Беспомощным. Ищущим опоры.
— Не думаю, что ему будет до смеха, — сказала она, наклонившись через стол и погладив Михаэля по руке, — но я совершенно уверена: пройдёт совсем немного времени, и Хармсену придётся признать, что он ошибся.
— Давайте посмотрим на это трезво, — сказал Андреас. — Хармсен понятия не имеет, что делать. На него давят со всех сторон, а значит, нужно предъявить хоть что-то — пусть даже подозреваемого, выбранного на основании почти смехотворных улик.
— А поскольку улики в этом деле, судя по всему, скудны, он хватается за единственную соломинку — за тебя. Но, если уж говорить откровенно, чего ещё ждать от таких людей? Посредственное образование, посредственный ум. Кое-как выучился — и вот уже отправился охотиться на убийц.
— Почему, по-твоему, столько тяжких преступлений так и остаются нераскрытыми? Потому что преступники умнее полицейских. Но с Юлией я согласен: долго Хармсену держаться в своей уверенности не удастся. Скоро ему придётся извиняться перед тобой за свои нелепые подозрения.
Мартина поджала губы.
— У меня есть блестящая идея. Почему бы тебе, гению, не взяться за это дело самому и не показать идиоту Хармсену, как надо работать? С твоими-то способностями ты наверняка справишься за день.
— Спасибо вам, — сказал Михаэль; после замечания Мартины это прозвучало несколько не к месту. — И должен признаться: мне было бы приятно, если бы он извинился. Перед всеми нами. За своё поведение.
— Этот тип не понравился мне с первой минуты. Но я говорил себе, что несправедливо судить человека по первой, да ещё и неудачной встрече. Тем более что, возможно, он ведёт себя так исключительно по службе.
— Теперь же мне кажется, что этому ублюдку просто нравится изводить людей и упиваться собственной властью. А тот второй, Дидрихсен, даже рта раскрыть не смеет. По-моему, ему и самому не по душе поведение напарника. Но сказать об этом вслух у него не хватает духу.
Юлия смотрела на Михаэля во все глаза. Таким она его ещё не слышала.
Да, он и прежде злился. Но подобные грубые слова были ему несвойственны.
— Полностью с тобой согласен, — подхватил Андреас, однако смотрел при этом на Юлию.
И именно это — именно сейчас — показалось ей отвратительнее всего, что он до сих пор говорил или делал.
— Прирождённый приспособленец, — ядовито бросила Мартина.
Андреас повернулся к ней.
— Ты не можешь хотя бы на несколько минут обойтись без своих комментариев?
— Я годами молчала. Многое накопилось.
Андреас сделал вид, будто не услышал, и вновь обратился к Михаэлю:
— Вообще-то мысль самим немного заняться этим делом не так уж плоха. Нужно ведь снять с тебя подозрения. И лучше всего мы поможем тебе, если выясним что-то, что выведет Хармсена на след настоящего убийцы.
— Тогда ему придётся не только признать, что он допустил чудовищную ошибку, но ещё и поблагодарить нас.
Мартина закатила глаза.
— Поразительно. Не существует идеи настолько идиотской, чтобы не нашёлся какой-нибудь гений, готовый ухватиться за неё всерьёз.
Андреас не отреагировал.
— Что ты об этом думаешь, Михаэль?
— Не знаю… Я ведь вообще не имею к этому никакого отношения. Если я сейчас начну всюду совать нос, Хармсен в конце концов решит, что я отчаянно пытаюсь что-то скрыть.
— Скажи-ка… — начала Мартина, обращаясь к Михаэлю, но умолкла, словно ещё раз обдумывая свои слова.
Юлия надеялась, что хотя бы сейчас они будут избавлены от новой порции цинизма. Напрасно.
— Я правильно поняла, что только тебе нельзя покидать остров? Потому что только тебя Хармсен подозревает в убийстве той женщины? Значит, нас это никак не касается?
Юлия видела, как тяжело Михаэлю снова услышать это вслух.
Он не мог покинуть остров. Потому что его подозревали.
— Да, — хрипло ответил он.
— Тогда, надеюсь, ты поймёшь, если я при первой возможности сяду на паром и уеду на материк. Ничего личного, но мы ведь почти не знакомы. Откуда мне знать, на что ты способен, когда нас нет рядом?
— Не то чтобы я всерьёз верила, что это сделал ты. Но, если честно, знать наверняка я не могу. Разве не так?
К этому времени лицо Михаэля уже стало неподвижным, как маска. Но Мартина ещё не закончила.
— Кто знает, что ещё может случиться, если мы останемся здесь. Я просто не хочу оказаться втянутой в такую историю из-за человека, которого почти не знаю. Ты ведь понимаешь меня?
Юлия не сводила с Михаэля глаз и, хотя никогда прежде не оказывалась в подобной ситуации, догадывалась, что сейчас произойдёт.
И не ошиблась.
С громким хлопком Михаэль ударил ладонью по столу.
Мартина вздрогнула. Юлия тоже.
— Всё, с меня довольно. Как ты вообще смеешь так обращаться с людьми? Ты хоть отдалённо представляешь, что чувствует человек, когда полицейский официально заявляет ему, что считает его убийцей?
— Нет. Откуда бы? Он ведь подозревает тебя.
— Да, именно меня. Потому что он полицейский, а ему нужен подозреваемый. Для него я чужой человек. Он не может знать, какой я на самом деле. И ему, возможно, безразлично, что я при этом чувствую.
— Но ты… ты ещё хуже Хармсена. Мало того что ты с явным удовольствием источаешь яд с утра до вечера, где только представится случай, — ты ещё и допускаешь, что я действительно могу иметь к этому отношение. И это при том, что живёшь со мной под одной крышей.
Мартина с усмешкой пожала плечами.
— Вот именно. И я как раз хочу это изменить. Как можно скорее.
Юлия остро почувствовала желание немедленно встать на сторону Михаэля, но сдержалась. Ей хотелось, чтобы он сам сказал Мартине всё, что думает.
Так и вышло.
— Я начинаю понимать, почему Андреас проводит столько времени в фирме. Даже самая унылая работа по сравнению с жизнью рядом с тобой должна казаться поездкой в парк развлечений.
Он поднялся, подошёл к Юлии и мимолётно поцеловал её в лоб.
— Прости, мне нужно выйти. Побыть одному и подумать. Сейчас мне здесь невыносимо.
— Может, мне не… — начала Юлия, но Михаэль покачал головой.
— Нет, пожалуйста. Я скоро вернусь.
Юлия смотрела ему вслед, пока за ним не закрылась дверь на террасу. Потом резко повернулась к Мартине.
— Надеюсь, ты довольна. Что с тобой вообще не так — помимо того, что вряд ли на свете найдётся много людей, которым ты можешь нравиться? Михаэль совершенно прав.
— С самого нашего приезда ты день за днём отравляешь нам жизнь своими ядовитыми замечаниями. Не было ни одного разговора, в котором ты участвовала бы как нормальный человек. И уж тем более ты ни разу не сказала ничего, что принесло бы хоть какую-то пользу.
